Книга Волчьей тропой, страница 81 – Александр Тамоников

Познакомиться с предателями удалось довольно быстро. Опытный оперативник, Ордынцев хорошо разбирался в людях, в мотивах их поступков, в их страстях и наклонностях. Они были разными, эти люди, и от этого у лейтенанта противно ныло под ложечкой, но их многое объединяло.

Первая группа, которую для себя выделил Михаил, — волчата-идеалисты. Открытые, незамутненные, как оконное стекло. Они не скрывали своего отношения к русским, к Советскому Союзу и большевикам, открыто показывали, как преклоняются перед всем чужим и заискивают перед «высшей расой». Это были молодцы из Прибалтики и Украины, уже напичканные антисоветской пропагандой и дышащие ненавистью. Смотреть на них было тяжелее всего — их глаза горели, они искренне верили в «новую Европу», в крестовый поход против большевизма.

Один, блондин по фамилии Шрам, на лекции по топографии чертил карты с такой одержимостью, будто рисовал икону. Они не брали взяток, не воровали, не пили лишнего и презирали смерть. Для Ордынцева эти были самыми опасными: их не купишь и не запугаешь. Это были настоящие враги, которые подлежали уничтожению.

А вот другая категория — золотари.Это были люди, которые пришли за обещанными тысячами рейхсмарок и земельными наделами где-нибудь под Орлом. Корысть на них была написана так крупно, что читалась без перевода. Бывший колхозный бухгалтер Кравченко, принявший имя Ганс, носился с мылом и куриными окороками, добытыми на кухне у своего земляка. Он планировал пересидеть войну, а потом открыть трактир на костях соплеменников. «Золотари» были противны, но предсказуемы. За деньги они могли продать и немцев, и своих.

Была и третья категория — самая многочисленная и молчаливая. Этоотчаявшиеся лагерники. Бывшие военнопленные, штрафники, уголовники. Они согласились пойти в школу только ради одного: выбраться из-за колючей проволоки, где ежедневно умирали от голода и тифа десятки заключенных. Им пообещали котел баланды и чистую робу — и они пошли. Они не смотрели в глаза инструкторам, ели с нечеловеческой жадностью и боялись темноты в казарме. Ордынцев узнавал в них своих бывших солдат. С ними надо было работать осторожно, через отчаяние. Надежды на этих людей почти не было. Они прошли через ад, и возвращаться туда было выше их сил.

Были и просто опустившиеся люди, которые попали в лагеря по разным причинам. Мусор. Те, кому было все равно. Лица цвета солдатского одеяла. Им было наплевать на Родину, на фюрера, на награды. Они пришли только потому, что здесь, в отличие от концлагеря, кормили дважды в день горячей пищей. Ордынцев брезговал ими, но понимал: именно такие часто становятся палачами из-за пайки хлеба — в них уже не осталось ничего человеческого.

Распорядок дня в школе был отточен, как штык. В 6:00 подъем, пробежка, физзарядка. Потом завтрак — эрзац-кофе с сахарином и каша. С 8:00 до 12:00 — теоретические занятия по разведке: как вербовать себе помощников, как добывать сведения, по каким признакам можно понять, какое производство находится за заводским забором. Преподавали выжившие кадры царской контрразведки и перебежчики, хорошо знавшие жизнь и быт Советского Союза. Ордынцев затаился, слушал про способы шифровки, про верстку невидимок, про технику вербовки «на живца». Все это он знал, но сейчас смотрел на лица курсантов: «волчата» конспектировали старательно, кое-кто из «корыстных» пытался списывать, а «опустившиеся» просто отсиживали задницы, покачиваясь в такт бубнящему лектору.