Книга Книга с пустыми страницами, страница 51 – Ольга Ларская

— Я не мурчу.

— Мурчишь.

— Нет.

— Стены вибрируют, Вейрен.

Пауза. Длинная.

— Может быть... немного, — признал он. И его улыбка — полная, обеими сторонами, со складочками — была такой, что я решила: пусть стены вибрируют. Пусть соседи жалуются. Пусть мир качается.

Мы — здесь. Вместе. И это — достаточно.

Нет. Больше, чем достаточно.

Это — всё.

Вейрен видел сны. Не серые, каменные, тысячелетние сны, в которых реальность рассыпалась на пиксели и собиралась обратно в калейдоскоп бессмыслицы. Живые. Яркие. Такие яркие, что он просыпался, как от удара, и сидел в темноте, тяжело дыша, и его чешуя — та, что проступала на коже в моменты стресса — мерцала по всему телу, превращая его в созвездие.

Я просыпалась вместе с ним. Каждый раз. Связь аэль не различала день и ночь — когда ему было плохо, мне тоже было плохо. Не больно. Тревожно. Как будто кто-то тянул за нитку, привязанную к рёбрам, и нитка вибрировала, и вибрация поднималась по позвоночнику и разливалась по затылку.

— Что снилось? — спрашивала я. Тихо. Не включая свет. В темноте его глаза светились — два серебристых маяка в чёрной комнате.

Он не всегда отвечал. Иногда — молчал, и молчание было таким густым, что казалось, можно потрогать. Иногда — говорил. Обрывками. Осколками.

— Алтейр. Мне снился Алтейр. Мы летели... над островами. Он смеялся. Он всегда смеялся. Громко, неприлично громко, для Тихих Сумерек — позорно громко. А потом — я просыпался, и его нет. Нигде. Тысячу лет как нет.

Алтейр. Его брат. Старший. Тот, кто нашёл аэль рано и жил счастливо. Тот, кто говорил «ты странный, Вейрен» и приносил ему книги.

Генеалогическая книга сообщила: «Алтейр Тиэль. Умер в шестьсот двадцатом году четвёртой эпохи. Причина: естественная. Пережил аэль на сорок два года.»

Пережил аэль на сорок два года. Его жена умерла раньше. Он — жил ещё сорок два года. Один. Без неё. И — умер.

Когда Вейрен прочитал это, он не сказал ни слова. Встал из-за стола. Вышел из библиотеки. Ушёл на северный обрыв — туда, где академия заканчивалась и начиналось небо. Стоял там три часа. Я стояла рядом. Молча. Держа его руку.

Потому что некоторые потери — не лечатся словами. Не лечатся ничем. Их можно только — пережить. И лучше — не в одиночку.

Другие сны были — о его матери. Серенис. Он рассказывал — редко, скупо, как будто каждое слово стоило ему усилия. Она была строгой. Нежной. Противоречивой — как все матери. Она не одобряла его одержимость ожиданием. Но — вязала ему шарфы. Каждую зиму. Драконий шарф — огромный, длинный, из шерсти горных коз, мягкий, тёплый. Вейрен хранил их все — в пещере, в сундуке. Тридцать семь шарфов. Каждый — с её руками, с её теплом, с её запахом.

Тридцать семь зим вместе. А потом — она ушла. Тоже. В серый сон — свой, последний. Драконицы, потерявшие партнёра, иногда выбирали сон вместо жизни. Его отец умер раньше (война, та самая, Четырёх Крыльев). Серенис не хотела оставаться.

Вейрен остался один.

А потом — заснул сам.

Иногда мне снились его сны. Связь аэль — мост, мост в обе стороны. Его сны — просачивались ко мне. Обрывками, ощущениями, цветовыми пятнами. Я видела — его глазами — остров, каким он был тысячу лет назад. Живой, шумный, полный драконов. Чешуя мерцала в закатном свете. Крылья хлопали. Голоса — низкие, гортанные — звучали, как песня, как река.