Книга Поцелуй победителя, страница 170 – Мари Руткоски

На сжатых губах императора выступила пена. Он захрипел. Булькающий звук раздался где-то в горле. Еще немного — и все было кончено.

Арин нанес ответный удар. Во время боя в крови пульсировало всего несколько слов: «Мама, отец, сестра. Кестрель». Арину было все равно, что удары отлетали от металлических доспехов генерала, что в них не было изящества, что пробить броню не удастся, а несколько срубленных застежек с доспеха делу не помогут. Ему отчаянно хотелось ранить генерала, увидеть его кровь. Но если уж до него не добраться, Арин будет осыпать его ударами, пока не сломает что-нибудь.

«Застежки», — шепнула смерть. Арин развернул клинок на полпути и направил его к локтю правой руки генерала, целясь туда, где болтался наруч, лишенный застежек. Он отрубил руку по локоть. Полилась кровь. Если генерал и вскрикнул, Арин этого не заметил. Он смотрел на теплую кровь. Генерал повалился на землю. Он лежал, моргая на солнце, и смотрел на Арина. Его глаза остекленели, губы шевелились, но слов слышно не было.

Арин замер на мгновение. Но этот человек, его поверженный враг, совсем не походил на нее. Арин занес меч, размахиваясь сильнее, чем нужно для смертельного удара. Он хотел вложить в это движение всего себя. Месть, темная и густая, как вино, заполнила легкие. Светло-карие глаза смотрели на него не отрываясь. Вот то единственное, в чем Кестрель походила на отца.

Арин услышал собственный голос. Он звучал издалека, будто половина души Арина поднялась в небо и оттуда смотрела на то, что происходило на земле. Он сказал:

— Кестрель попросила меня об этом.

Ведь она и впрямь попросила. Арин стал одновременно маленьким мальчиком, рабом и взрослым, свободным мужчиной. Всеми тремя сразу… Но лишь сейчас он понял кое-что другое и опустил меч, нацеленный в шею генерала. Арин не был любимцем бога смерти.

Бог смерти — это он сам.

Он успел остановиться. Чувство, охватившее его, нельзя было назвать сожалением, скорее неверием. Порой, спустя годы после войны, Арин продолжал просыпаться посреди ночи в холодном поту. Его преследовал кошмар, в котором он все же убил отца своей любимой. «Но ведь ты этого не сделал, — говорила она ему. — Не сделал. Расскажи мне еще раз, как было дело». Все еще дрожа, он начинал рассказ.

В то мгновение сознание Арина превратилось в стеклянный шар. Внутри разносилось лишь эхо. Запах матери. Голос отца. Взгляд Анирэ, который будто просил: «Выживи». Ее глаза говорили: «Люби». Умоляли: «Прости меня, милый братик».

А потом в голове осталась лишь тишина. Арин стоял на дороге, не слыша больше никаких голосов. Он подумал о том, почему Риша, желая смерти императору, все же отказывалась сама убить его. Только теперь Арин понял ее. Он не понаслышке знал, каково это — остаться без родных. Человек без семьи — точно дом без крыши. Даже если бы Кестрель была здесь и принялась умолять: «Нанеси последний удар, прошу тебя, пожалуйста!» — даже тогда Арин, возможно, не согласился бы оставить ее сиротой.

Хотя он уже сомневался, что она попросила бы об этом, если бы увидела сереющее лицо генерала с блестящими глазами, отражавшими небо, и едва шевелившимися губами. Целой рукой он шарил по груди, над сердцем. Арин почувствовал, как внутри все горит. Раньше он не понимал, какой сильной может стать жажда мести, желание убить. Глаза защипало, потому что он уже знал, как поступит.