Книга Второе замужество миссис Каммингс, страница 62 – Полина Сутягина

В своем дневнике Катрин Каммингс, несмотря на неприязнь к жене сына, высказывала надежду, что, возможно, все обойдется, и даже в отсутствии подходящего, по ее мнению, человека рядом, молодой Каммингс сможет справиться с той силой, что передалась ему по наследству. И только ближе к последним страницам, явно принадлежавшим уже другому дневнику, который Леди Каммингс вела последние годы своей жизни, она пишет:

«Вынуждена признать, что я ошибалась. Столь многого не видела… И теперь нет рядом Ронана – последней нити, которая балансировала эту хрупкую конструкцию. Я попыталась поговорить с сыном, но он и слушать не хочет, считая, что я предубеждена в отношении его жены. Но она же просто пьет из него кровь!

Теперь, когда он последний живущий из рода Каммингсов, она получит все».

И уже на последней странице:

«У меня больше нет сил писать. Я приказала служанке спрятать мои дневники, когда я уйду. Все равно уже больше ничего не сделать, пусть хотя бы моя боль и страдание не предстанут перед глазами этой женщины. Пусть она запомнит меня как стоявшую против нее до конца!

Силы покинули меня вместе с мужем. Теперь мой путь только туда, к нему… Но меня терзает, что я ничем не смогла помочь сыну! Мой мальчик… Доверчивый, ослепленный женской красотой, как многие другие представители его пола… А она поглотит его целиком, без остатка. Я не верю в призраков, не верю, что после смерти смогу являться и мучить эту женщину за то, что она сделала. Но если есть благословения и проклятия, то самые сильные те, что произносит мать. Пускай же, если мой сын не найдет покоя, то будет лишена его и она! И пока страдает он – она будет навечно связана с ним!

В радости и в горе, в болезни и страдании… Она подписала договор, так пусть же несет ответственность за росчерк своего пера.

…»

Лист выскользнул из моих рук. И холодный липкий ужас комком зашевелился в животе. Все это время в стенах замка было замуровано материнское проклятие!

Мои раздумья прервал крик. Женский крик пронзительным эхом раскатился по каминным стенам, сотрясая их до основания. Леденящий, как те слова, что я только что прочел.

Я вскочил и бросился прочь из комнаты, по коридору, вниз по винтовым лестницам… Следуя за голосом, приведшим даже стены в ужас. Не знаю, как я нашел путь, но почти в полном мраке, толком не разбирая дороги, я в конце концов выбежал на широкую мраморную лестницу и с силой распахнул двери нижней залы, откуда так часто раздавалась таинственная фортепьянная музыка, а теперь – женский пронзительный вопль.

У дальнего окна прижимала окровавленные руки к груди полулежащего мужчины Люсия. Ее белое одеяние было также окроплено алыми пятнами. Рядом с ними, замерев в ужасе, стояла Клер, растрепанная, в длинном черном платье, словно была тенью, а не живым человеком. Единственным ярким пятном была кровь на ее руках, которые она прижимала к своему лицу и груди.

Мужчина, лежавший на полу с разодранной грудью, был бледен и странно одет. Но главное – чрезвычайно похож на тот проклятый портрет в галерее.

Однако на размышление времени не было. Я поспешил к ним, на ходу расстегивая жилет и манжеты.

===

Все, что я видела в тот момент – ее якобы невинное личико, бледное, почти как ее одежды, и ярко-голубые глаза, взирающие на меня то ли в ужасе, то ли в недоумении. Все мое зрение словно охватывало, как пламенем свечи, только это, а разум полыхал яростью. Я даже не почувствовала боли метаморфозы и острые, как ножи, когти сверкнули в замахе, призванном навсегда прервать жизнь этого никчемного существа, посмевшего встать на моем пути.