Книга Пятно на репутации его светлости, страница 71 – Алиса Князева, Василиса Лисина

— Немного охры на скулы, — шепчу я. — И чуть-чуть киновари в тени под носом… да.

Пишу мелкими, уверенными мазками. Я перестаю замечать, как болят пальцы, как затекла спина, как в горле пересохло от скипидарных паров. Теряю счёт времени.

Глебка, поварёнок, получается легче. Свет на его лице падает снизу, от углей, и я пишу его почти одними рефлексами: тёплый жёлтый на подбородке, рыжие блики на щеках, и сине-фиолетовые тени на шее — это от воротника. На его лице и в его позе усталость и детская серьёзность.

Я макаю кисть в умбру, добавляю чуть-чуть зелёного для глубины фона… От усталости в пальцах появляется лёгкое покалывание. На секунду мне кажется, что я даже чувствую запах блинов, слышу треск дров. Может быть, с кухни тянет? Хотя не должно, наверное, воображение разыгралось. Я моргаю, и наваждение исчезает.

Последний час уходит на детали: блики на медной ручке сковороды, тень от поварского колпака, несколько искр, вылетающих из печи. Я пишу их кончиком тонкой кисти, едва касаясь холста.

Наконец, откладываю кисть в сторону и отхожу к двери, чтобы оценить результат на расстоянии.

Вроде бы неплохо. Достаточно для того, чтобы продать.

Но теперь встаёт другой вопрос. Где мне прятать картину, пока краски не высохнут?

Я стою посреди мастерской, обвожу взглядом стены, заставленные холстами, и пытаюсь найти место, куда никто не сунет нос. Масло сохнет долго — день, может, два. А может и дольше, но будем надеяться на лучшее. И если кто-то случайно заденет свежую работу... всё пропало. И репутация, и картина, и мой единственный шанс раздобыть денег.

В углу, у дальней стены, грудой свалены испорченные холсты. Похоже, Сергей отправляет туда всё, что не получилось: кривые натюрморты, неудавшиеся пейзажи, этюды с нарушенной композицией. Возможно иногда он возвращается к ним, когда совсем уж нечего делать, но я скорее поверю, что это кладбище холстов никогда не будет разобрано. Выглядит как идеальное место.

Поднимаю полотно, осторожно, чтобы не смазать краску, и несу к завалу. Пальцы ноют от усталости, спина затекла, а в висках пульсирует — сказались несколько часов непрерывной работы.

Пристраиваю картину позади других холстов, разворачивая её так, чтобы лицевая сторона ни с чем не соприкасалась.

Отступаю на шаг, оцениваю. Вроде незаметно. Тут столько всего, что если не приглядываться, можно и не заметить хорошую картину среди ярких всполохов. А Сергей, судя по его состоянию сегодня утром, в ближайшие дни даже в мастерскую не заглянет, не то что сюда. Он слишком занят восстановлением душевного равновесия.

Лишь бы именно сегодня-завтра никто не решил навести тут порядок и выбросить испорченные картины.

Выдыхаю. Теперь вторая часть плана.

Мой местный отец.

От одной мысли о предстоящем разговоре внутри всё холодеет. Фёдор Степанович Шубин, купец первой гильдии, человек с тяжёлым характером. Он выставил родную дочь за порог и захлопнул дверь перед её носом. А между прочим, в тот день Настя получила травму из-за сосульки, и никакого сочувствия от отца не последовало.

Но я пойду к нему не просить денег, а предлагать их заработать. Это меняет дело. Так ведь?

Хотя бы в теории, так.

Спускаюсь, накидываю пальто и уже у дверей вспоминаю, что по всем правилам приличия мне полагается попросить у мужа разрешения выйти из дома. Или хотя бы предупредить. Книга по этикету, которую я исправно штудирую последние дни, очень доходчиво объясняет: благородная дама не покидает дом без сопровождения и без ведома супруга.