Книга Пятно на репутации его светлости, страница 2 – Алиса Князева, Василиса Лисина

— Ты сама свой выбор сделала, Настя, — говорит мужчина сурово, но мне мерещится примесь сожаления в этих словах. — Я тебя не неволил. Женихов купеческих, солидных, при деньгах, вокруг тебя вилось — тьма. Так нет, подай ей дворянина! Штаны кружевные!

Он сплевывает в сторону, и этот жест полон такой уничижительной брезгливости, что меня передергивает.

— Думала, за титул спрячешься? — он кривит губы в усмешке, нехорошей, злой. — Ну так и беги теперь. Что приползла? Что глазами хлопаешь?

«Денег не дам». Я слышу эти слова в его интонациях, хоть он вслух это и не произносит. Я смотрю на его богатый сюртук, на массивный перстень на пальце, на холеные руки. Пальцы на правой испачканы в чем-то жирном. Ну точно блины ел!

Так. Предположим, я не чокнулась и все происходящее реальность. Этого мужика я не знаю, но он ведет себя так, будто он… мой отец? Или опекун. Кто-то в этом роде.

И он меня по-ходу выгнал.

Какой чудной сон.

— Я приданое за тебя отдал, и хватит, — подтверждает он мои мысли о деньгах, будто прочитав их. — Солидное приданое, так что иди теперь, к мужу своему, и не хнычь. Сама выбрала, тебе и жить.

Даже если бы я очень хотела куда-то пойти, есть одна проблема.

— Я... я не могу... — наконец выдавливаю я, и голос звучит жалко, тонко и кажется чужим. Да нет, не кажется, не мой это голос. — Голова... мне плохо...

— Плохо ей, — передразнивает он. — А мне каково, думала? Дочь-дура, которая променяла отцовский дом на дворянина. Думаешь, не слышал я, чего говорят о них? Думаешь, не ведаю, что его меньшой все деньги прожигает? Говорил тебе, так нет, голосила тут как резаная, а теперь вона что! На пороге валяется, соседей смешит! Вон, Вересаевы из ателье уже, небось, в окна глядят, языками чешут.

Он кивает куда-то в сторону, но я не рискую шевелиться.

— Вставай, кому говорю! — рявкает он так, что я вздрагиваю и непроизвольно вжимаю голову в плечи. — И чтоб духу твоего здесь больше не было! Ты для меня теперь — чужая. Умываю руки.

Он резко разворачивается, и полы его сюртука хлещут по воздуху. Дверь с тяжелым стуком захлопывается, оставляя меня одну на ступеньках в снегу.

Да уж. Несите кубок отца года.

Осознав, что помощи ждать неоткуда, я медленно сажусь и осматриваюсь.

Снег все еще падает с неба, медленно кружась в каком-то своем, равнодушном ко мне танце. Голова тоже кружится, меня колотит крупной дрожью то ли от холода, то ли от шока. Я смотрю на закрытую дверь деревянного, но большого дома, потом нахожу вывеску упомянутого фотоателье, перевожу взгляд на чужое золотое кольцо на своем пальце.

Чертовщина какая-то.

Медленно, цепляясь за перила дрожащими, непослушными пальцами, я поднимаюсь на ноги. Мир все еще качается, перед глазами плывут белые пятна. Я делаю шаг вниз. Потом еще один. Снег хрустит под ногами, и я зачем-то смотрю вниз. На мне длинное темное пальто с меховым воротником, тяжелое, непривычное. На ногах — высокие ботиночки на шнуровке. Ни сумочки, ни телефона, ни ключей.

Я поднимаю голову и оглядываюсь. Вокруг — занесенная снегом улица, вдоль которой тянутся деревянные дома с резными наличниками, и только кое-где виднеются каменные, но тоже красивые. Вдалеке виднеются купола церкви, позолоченные кресты тускло поблескивают сквозь снежную пелену. Тишина, только где-то скрипят полозья на снегу.