Книга Крысиный яд с лимоном: Волчья стая, страница 70 – Марьяша Ришелье

— Хорошо, — сказала я наконец. — Но мы будем рядом. За стеклом. Если что-то пойдет не так...

— Не пойдет, — спокойно ответила Тая. — Я просто хочу поговорить.

Мы провели ее в коридор, ведущий к допросной. Воронов шел чуть впереди, я — рядом с Таей. Она двигалась легко, почти бесшумно — как и ее муж, она обладала той странной звериной грацией, которая не вязалась с ее кукольной внешностью. Только тапочки-монстры сегодня были не на ней — вместо них она надела простые балетки, и от этого казалась еще меньше, еще беззащитнее.

У двери допросной она остановилась и посмотрела на меня.

— Я одна?

— Да. Он в наручниках. Охрана за дверью. Мы — за стеклом. Если захотите выйти — просто скажите.

— Я не захочу.

И она вошла.

Мы с Вороновым заняли свои места у одностороннего стекла. Он включил динамик — на этот раз с записью, все по протоколу. Внутри допросной горел все тот же холодный люминесцентный свет. Дмитрий Салтычихин сидел за металлическим столом — уставший после вчерашнего многочасового допроса, но все с той же странной, умиротворенной улыбкой, которая появилась у него после разговора со Львом.

Когда дверь открылась и вошла Тая, он поднял голову. И замер.

Я видела, как изменилось его лицо. Улыбка исчезла, сменившись выражением, которое я не могла расшифровать. Изумление? Благоговение? Страх? Он ждал кого угодно — следователя, адвоката, прокурора, — но не ее. Не женщину с вишневыми волосами, которая была центром его вселенной четыре года. Шесть лет. Всю его тайную жизнь.

— Привет, — сказала Тая. Голос ее звучал мягко, почти буднично. Так, будто она зашла к соседке за солью.

— Здравствуй, Тая, — ответил он хрипло. Он впервые произнес ее имя вслух — не в лесу, не шепотом в темноту, а глядя ей в глаза. И было видно, чего ему это стоило.

Она подошла ближе, встала у стола, разглядывая его. Не как подозреваемого. Не как монстра. Как человека.

— Ты Дима, да? — спросила она. — Можно так называть?

Он моргнул. Этот простой вопрос — «можно так называть?» — кажется, пробил его броню сильнее, чем все вчерашние допросы вместе взятые.

— Можно, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я Дмитрий Салтычихин. Но Дима лучше.

И тогда Тая сделала то, чего не ожидал никто. Ни я. Ни Воронов. Ни сам Дмитрий.

Она обошла стол. Подошла к нему вплотную. И обняла.

Маленькая, хрупкая, она прижалась всем телом к человеку, который убил десять человек. К человеку, который год носил трупы к ее забору. К человеку, который стоял в лесу и смотрел на ее окна. Она обняла его — не формально, не сдержанно, а по-настоящему. Так, как обнимают родных. Так, как обнимают тех, кому благодарны.

— Спасибо, — прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо. — За сына.

Дмитрий замер. Его руки, прикованные к столу, дернулись — рефлекторно, бессознательно, пытаясь обнять ее в ответ. Но наручники не пускали. И тогда он просто склонил голову, прижался щекой к ее вишневым волосам и заплакал.

Это были первые слезы, которые мы видели у него за все время. Не скупые капли, как вчера при разговоре со Львом, а настоящие, горячие, беззвучные слезы, которые текли по его щекам и падали на салатовый свитер Таи. Он плакал, как плачут дети — беззвучно, всем телом, вздрагивая плечами.

— Я не хотел... — прошептал он. — Я не хотел никого пугать. Я просто хотел быть с вами. Я просто хотел...