Книга Крысиный яд с лимоном: Волчья стая, страница 66 – Марьяша Ришелье

Лев долго смотрел на него. Потом встал, обошел стол и встал рядом с Дмитрием. Тот напрягся, но не отвел взгляда.

— Спасибо за грабителей, — сказал Лев. — За розы. За Сашу. Это то, что ты сделал правильно. За это я тебя уважаю. Но за женщин тебя будут судить. И я не смогу тебе помочь. Ты понимаешь?

— Понимаю, — Дмитрий кивнул. — Но ты пришел. Ты говоришь со мной. Этого достаточно.

Лев протянул руку и на мгновение сжал его плечо.

— Ты не один, Дмитрий, — сказал он. — У тебя есть я. Не как брат. Не как отец. Как человек, который тебя видит. Этого хватит?

Дмитрий закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза — первая, которую он пролил за все время. И он кивнул.

— Хватит, — сказал он. — Я все расскажу. Все. С самого начала. С того дня, как увидел ваш дом.

Лев отпустил его плечо и вышел из допросной. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. Я видела, как дрожат его пальцы — впервые за все время. Он не был холоден. Он не был равнодушен. Он просто умел держать себя в руках.

— Он заговорит, — сказал Лев, не открывая глаз. — Он все расскажет. Можете включать запись.

— Что вы ему сказали? — спросил Воронов, и в его голосе было что-то новое. Уважение?

— Правду, — ответил Лев. — Что он не один. Что я его вижу. Что я ценю то, что он сделал для моей семьи. И что я не прощу ему того, что он сделал с другими.

— И этого хватило?

— Ему четыре года не хватало именно этого. Чтобы его увидели. Услышали. Признали. — Лев открыл глаза и посмотрел на нас. — Вы думали, он чудовище. А он просто человек, который хотел любви. Как все мы. Только он искал ее не там и не так.

Он оттолкнулся от стены, взял свою куртку и направился к выходу.

— Я поеду домой, — сказал он. — Меня ждут Тая и Саша. Допрос — ваш.

— Лев, — окликнула я, когда он уже взялся за ручку двери.

— Да?

— Спасибо. За помощь.

Он обернулся и усмехнулся — той самой фирменной усмешкой, от которой у меня раньше бежали мурашки, а теперь... теперь я почти к ней привыкла.

— Не за что, доктор. Если что, у вас есть мой номер. Зовите, когда нужен будет кто-то, кто понимает социопатов. У меня это, кажется, получается.

И он вышел.

Мы с Вороновым остались в коридоре одни.

— Ну что, — сказал он, берясь за кнопку записи, — включим?

— Включай, — я кивнула. — И готовься слушать долгую историю. Очень долгую.

— Я готов.

И мы вошли в допросную, где человек с улыбкой Льва Полянского и фамилией Салтычихин ждал, когда ему наконец дадут выговориться.

За четыре года. За десять трупов. За розы. За все.

Допросная комната встретила нас холодным светом люминесцентных ламп и запахом казенного кофе — горького, пережженного, который кто-то из дежурных оставил на краю стола еще с вечера. Я села напротив Дмитрия Салтычихина, Воронов встал у стены, скрестив руки на груди. Диктофон включен, камера в углу моргает красным огоньком. Запись пошла.

Дмитрий сидел все в той же позе — откинувшись на спинку стула, насколько позволяли наручники, с той же улыбкой, которая после разговора со Львом стала не насмешливой, а какой-то... умиротворенной. Будто он только что исповедался и получил отпущение грехов. И теперь был готов говорить.

— Как давно вы следили за семьей Льва Полянского? — задала я первый вопрос.