Книга Крысиный яд с лимоном: Волчья стая, страница 58 – Марьяша Ришелье

— Договорились! — Саша просиял. — Один удар! Я могу сломать ему нос! Папа учил!

— Ломать нос не надо, — торопливо добавила я. — Наши оперативники — живые люди. Просто сделай вид, что пытаешься ударить, и промахнись.

— Промахнись? — Саша посмотрел на меня с таким искренним недоумением, что я чуть не рассмеялась. — Я не умею промахиваться. Папа говорит, что если бить — то наверняка.

— Саша, — Лев наконец подал голос от камина, — это спецоперация. Не тренировка. Твоя задача — не победить грабителей. Твоя задача — заманить убийцу. Это разные вещи.

— Ладно, — мальчик вздохнул с видом человека, которого только что лишили главного удовольствия в жизни. — Я буду кричать. Очень громко. И махать руками. И плакать. Я умею плакать понарошку. Хотите, покажу?

— Не надо.

— Ну пожалуйста! Я тренировался! Я даже слезу могу выдавить! Вот, смотрите!

Он зажмурился, напрягся, покраснел — и действительно, на его правом глазу выступила одинокая, но совершенно убедительная слеза.

— Господи, — прошептал Воронов. — Ребенок-актер. Ребенок-криминалист. Ребенок-социопат. Что дальше? Ребенок-президент?

— Я подумаю над этим, когда вырасту, — серьезно ответил Саша, вытирая слезу. — А пока у меня еще один вопрос.

— Какой? — я уже морально приготовилась к чему угодно.

— А материться можно?

В гостиной повисла абсолютная тишина. Лев хмыкнул и отвернулся к камину, делая вид, что рассматривает часы на каминной полке. Тая прижала ладошку к губам, пытаясь скрыть улыбку. Воронов медленно, очень медленно повернулся ко мне.

— Абрикосова, — сказал он ледяным тоном, — ты психиатр. Объясни ребенку, почему материться нельзя.

— Саша, — я присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, — на записи с камер будет звук. Когда мы поймаем убийцу и дело дойдет до суда, эту запись будут просматривать прокурор, адвокат и присяжные. Ты правда хочешь, чтобы в материалах дела было записано, как ты кроешь преступника трехэтажным матом?

Глаза Саши загорелись:

— А это будет в материалах дела? Навсегда?

— Навсегда, — кивнула я, не чувствуя подвоха.

— Тогда я точно хочу! — Он подпрыгнул на месте. — Это будет историческое дело! «Ребенок-свидетель использовал ненормативную лексику при задержании особо опасного преступника»! Представляете? Меня будут цитировать в учебниках криминалистики!

Воронов за моей спиной издал сдавленный звук — не то стон, не то смех.

— Нет, — отрезала я. — Никакого мата. Кричи «Помогите!», «Мама!», «Папа!», «Полиция!». Можно добавить «Не трогайте меня!» и «Я вас боюсь!». Этого достаточно.

— Скучно, — констатировал Саша. — Но ладно. Я согласен. Ради дела.

Он вздохнул и посмотрел на нас с выражением человека, который только что согласился играть Гамлета без монолога «Быть или не быть». Потом вдруг встрепенулся:

— А можно я еще добавлю «Отпустите мою маму!»? Это драматично. Убийца точно клюнет.

— Можно, — сдался Воронов. — Даже нужно. Это хорошая идея.

— Отлично! — Саша хлопнул в ладоши. — Тогда давайте репетировать! Мам, ты где? Нам надо проработать сцену!

Тая, все это время стоявшая в дверях гостиной, улыбнулась — тепло, но с той самой сталью, которую я уже научилась распознавать.

— Я здесь, Саша. Давай.

— Так, — мальчик оглядел комнату, — диван — это баррикада. Я за ним. Ты — передо мной, заслоняешь. Грабители входят оттуда. — Он ткнул пальцем в сторону прихожей. — Я начинаю кричать: «Мама! Кто это?! Помогите!» Ты кричишь: «Не трогайте моего сына!» Потом один грабитель хватает тебя, а второй идет ко мне. Я пытаюсь его ударить, промахиваюсь, он меня отбрасывает. Я падаю и кричу: «Отпустите мою маму!» Потом...