Книга Крысиный яд с лимоном: Волчья стая, страница 54 – Марьяша Ришелье

— Но потом время шло, — Воронов встал и подошел ко мне, тоже глядя на доску.

— Да. Он наблюдал. Год за годом. И, возможно, начал чувствовать, что делает недостаточно. Что просто смотреть — этого мало. Что для того, чтобы быть частью семьи, ему нужно что-то привносить. Что-то свое. — Я повернулась к нему. — Социопаты импульсивны. Их мозг работает иначе, чем наш. Им нужна стимуляция. Им нужно... подкрепление. Три года после первого убийства — это не такой уж большой срок, Серёж. В истории криминалистики полно примеров, когда маньяки убивали с разрывом в пять, шесть, десять лет. А потом сокращали интервал. А потом убивали уже чуть ли не каждую неделю.

— Как Билли Кидд, — кивнул Воронов. — Только у него не проститутки, а ковбои.

— Я не про Билли Кидда, но да, принцип тот же. Первое убийство — самое трудное. Самое страшное. Даже для социопата. Но когда оно совершено, когда он видит, что может убить и остаться безнаказанным, — барьер сломан. Три года он сдерживался. Три года ему хватало воспоминаний о том, как он защитил семью. А потом... потом этого стало мало.

— И он решил принести дар, — тихо сказал Воронов.

— Да. Год назад он убил первую женщину, глядя на окна спальни. Убил — и оставил тело в овраге. Как подношение. Как жертву своим богам. Своей семье. А потом — вторую, третью, четвертую. И разрыв между последним и предпоследним трупом — совсем небольшой. Несколько недель.

— Он вошел во вкус, — мрачно закончил Воронов.

Я кивнула. Это было страшно, но это было правдой. Убийца не просто наслаждался процессом. Он наслаждался тем, что делает это для них. Для своей стаи. Для своей семьи. Каждое тело в овраге было его способом сказать: «Я здесь. Я с вами. Я приношу вам дары».

— Значит, он не остановится, — сказал Воронов. — Наоборот. Интервалы будут сокращаться. Если мы не возьмем его сейчас, девятая жертва появится еще быстрее. А потом — десятая. Одиннадцатая. Пока его не поймают или пока он сам не решит, что даров достаточно и пора переходить на новый уровень.

— Какой?

— Не знаю. Может, он решит наконец постучаться в дверь. Познакомиться. Сказать: «Привет, я ваш ангел-хранитель. Я убил для вас кучу народа. Примете в семью?»

Я представила эту картину. Лев, открывающий дверь. Незнакомец с улыбкой — такой же наглой, такой же обаятельной, такой же хищной, как у самого Полянского. «Здравствуйте. Меня зовут... ну, неважно. Я ваш братик. Я вам розы носил. И трупы. Чаю? Крысиного яду?»

— Он не постучится, — сказала я. — Он слишком осторожен. Он знает, что его не примут. Что Лев — зверь, который защищает свою территорию. Что Тая испугается. Что Саша... хотя Саша, пожалуй, единственный, кто мог бы его понять. Но Саше шесть. Он не решает, кого пускать в дом.

— Поэтому он и не стучится, — согласился Воронов. — Он ждет. Он думает, что рано или поздно они сами его заметят. Сами его позовут. Оценят его дары. Поймут, что он — один из них.

— Но они не понимают.

— И не поймут. Потому что у них уже есть своя стая. И чужак им не нужен.

Мы замолчали. На доске перед нами висела схема — четыре года наблюдений, два защитных убийства, восемь ритуальных подношений. И где-то в лесу — лопата в брезенте, которую мы нашли вчера. И неизвестный человек, который скоро поймет, что его вычислили. Если уже не понял.