Книга Крысиный яд с лимоном: Волчья стая, страница 47 – Марьяша Ришелье

— Это не фанатизм. Это идентификация. Он увидел в них себя. И решил, что они — его настоящая семья. Не та, в которой он вырос. Не та, которая его не понимала. А эта. Странная. Хищная. Нездоровая. Его семья.

— Но они даже не знают о его существовании.

— Не знали, но взаимодействовали с ним. Саша знал — он находил розы и думал, что это подарок. Тая знала — она получала цветы. Лев узнал вчера. Он вписал себя в их жизнь так тонко, что они не замечали этого целый год. И если бы Саша случайно не нашел тело, мы бы вообще о нем не узнали. Он бы продолжал убивать, продолжать оставлять розы, продолжал смотреть в их окна. И никто бы не понял.

— Потому что он убивал проституток, — прошептал Воронов. — Не их.

— Именно. Ему не нужна была Тая. Ему не нужна была месть Льву. Ему нужно было разделить с ними свою природу. Сделать их свидетелями своих деяний. Сделать их частью своего мира. Подарить им смерть — как другие дарят цветы.

— И когда Саша брал его розы... — начал Воронов.

— ...убийца радовался, — закончила я. — Ему было приятно. Он оставил подарок — и его приняли. Его дар дошел до адресата. Ребенок принес его маме. Цикл замкнулся. Он стал ближе. Он стал... роднее. Поэтому он носил розы каждый день. Это была не угроза. Это был акт любви. Извращенной, больной, социопатической любви. Но любви.

В лесу повисла тишина. Воронов сидел на бревне, глядя на пень, и на его лице медленно проступало что-то, похожее на ужас — не перед убийцей, а перед тем, как глубоко мы забрались в чужую больную голову.

— Значит, он не остановится, — сказал он наконец. — Потому что для него это не преступление. Это способ быть ближе.

— Да. И он будет убивать снова. Потому что каждый раз, когда он оставляет тело в овраге, он оставляет подарок. Каждый раз, когда он смотрит на их окна, он чувствует, что он дома. Он не маньяк в классическом смысле. Он... член семьи. В своей голове.

— И лопата, — сказал Воронов, поднимаясь. — Она где-то здесь. И когда мы ее найдем, мы, возможно, найдем его ДНК. Или отпечатки. Или еще что-то.

— Или не найдем, — сказала я. — Он аккуратен. Но попробовать стоит.

Мы разделились и начали прочесывать лес между поляной и оврагом. Метр за метром, куст за кустом. Я шарила под корнями поваленных деревьев, Воронов разгребал палую листву у основания старых елей. Лес был тих и равнодушен к нашим поискам.

— Тань! — голос Воронова раздался минут через двадцать.

Я поспешила на звук. Он стоял у старой сосны, наклонившейся над оврагом, и показывал на что-то под корнями. Там, завернутая в кусок брезента, лежала лопата. Самая обычная. С деревянным черенком и стальным лезвием. Без опознавательных знаков. Без гравировок.

— Брезент, — сказала я. — На брезенте могут быть следы. На лезвии — почва. И, возможно, ДНК. Будем надеяться, он хоть раз взялся за нее без перчаток.

Воронов достал телефон и вызвал экспертов. А я стояла и смотрела на лопату, завернутую в брезент, и думала о человеке, который приходил сюда ночью. Брал ее из-под корней. Шел на поляну — туда, где горел свет в окнах второго этажа. Убивал. Закапывал. Возвращал лопату на место. И уходил через лес — счастливый. Потому что он только что провел время со своей семьей.

— Есть еще кое-что, — сказала я, когда Воронов убрал телефон. — Что мы упустили.