Книга Крысиный яд с лимоном: Волчья стая, страница 2 – Марьяша Ришелье

— Смерть от асфиксии?

— Угу. Аккуратной, мать ее, асфиксии. Будто не убивали, а усыпляли. Как котят. Время захоронения разное, самая старая, по предварительной оценке судмедэксперта, — около года. Самая свежая — около месяца. Прямо слоеный пирог из человеческой плоти.

Я отложила контейнер с клубникой. Вкус вдруг показался мне приторным, почти тошнотворным.

— Ребенок как нашел?

Воронов хмыкнул. Он всегда хмыкал, когда заходила речь о Саше Полянском.

— Вот тут самое интересное. Пацану шесть лет. По словам местных оперов, пока отца не было рядом, пацан вел себя как... как маленький детектив из сериала. Четко, спокойно, с расстановкой. Сказал, что играл в «палеонтологов», откапывал «кости динозавров». Разворошил листву и землю, а там — рука. Человеческая. Он ее откопал еще немного, понял, что это не динозавр, и сам, мать его, позвонил по сто двенадцать. Сам! Не родителям, не соседям, а сразу нам.

— В шесть лет? — я недоверчиво приподняла бровь. — Он хоть испугался?

— В том-то и дело, что нет. Когда мы приехали, он стоял над этой рукой с видом заправского криминалиста. И знаешь, что он мне выдал? — Воронов повернулся ко мне, пародируя детский, но при этом жутко серьезный голос: — «Дядя полицейский, вы обратите внимание, что тела не в мешках. Это значит, их не планировали прятать надолго. Или тот, кто их клал, хотел, чтобы они быстрее стали землей. Но самая верхняя — она свежее всех, поэтому ее рука торчит. Дождь помог. Это может быть важно для вашей хронологии».

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой в машине.

— Он так и сказал? «Хронологии»? В шесть лет?

— Слово в слово. Я чуть не поперхнулся своим кофе. А потом пришел отец.

— И что изменилось?

Воронов замолчал на мгновение, подбирая слова. Это на него было не похоже. Обычно у него всегда наготове была колкая метафора или грубая шутка.

— Представь себе волка, Тань. Матерого, красивого, хищного. Он подошел неслышно. Я даже не заметил, откуда он взялся. Просто возник за спиной сына. И пацан изменился моментально. Он перестал быть «маленьким детективом». Он превратился в... в волчонка. Он выпрямился, вздернул подбородок и начал докладывать отцу. Не боялся, нет. Он конкурировал за внимание. Как будто принес палку и гордился: «Смотри, папа, я нашел трупы, я все правильно сделал».

— А отец? Он что, отругал его?

— Нет. Он слушал. Очень внимательно. А потом положил руку ему на плечо и сказал: «Ты все сделал верно, Саша. Ты — мужчина». И в этот момент я понял, что если этот парень и маньяк, то он самый опасный тип из всех, что я видел. Потому что он не боится и не скрывается. Он наглый. Его наглость, Тань... это не просто черта характера. Это инструмент. Как у тебя твой блокнот, а у меня — мой пистолет. Он выводит тебя из равновесия, чтобы ты прокололся.

— А жена?

— А вот про жену, — Воронов вздохнул и потер шрам на носу, — я тебе лучше вообще ничего не скажу. Ее видеть надо. Слушай, Тань, я за десять лет всякого навидался: жены бандитов, любовницы олигархов, наркоманки из элитных клубов... Но эта... Она как будто не из этого мира. И не в том смысле, что она ангел во плоти. А в том, что она... как вещь. Красивая, идеальная, хрупкая вещь, которую хочется разбить. И которая, кажется, только и ждет, когда ты об нее порежешься.