Книга Фиалковое сердце Питбуля, страница 8 – Лана Муар

— Два вопроса, – пророкотал отец, вдоволь поупражнявшись в прожигании моей черепной коробки. – Кто видел видео? И что на нём было?

— Я и Рыба, – сухо и в той же манере ответил я. – Рыба и Жанна, – достал из кармана мобильный и развернул экраном от себя, запустив запись с камер благоразумно не включая звук.

Нескольких секунд блядства, заснятого с четырех ракурсов, хватило, чтобы в глазах отца заполыхало в разы ярче, а зубы заскрипели.

— Сотри эту мерзость, чтобы нигде не всплыла. Где эта шлюха?

— Летит домой на всех парах с попутным ветром.

— Какого черта ты ее отпустил, Назар!?

— Я так решил! – хриплю, удаляя видео. – Вякнет хоть слово – подпишет себе приговор. Люди Хана спят и видят, как разматывают ее на ленточки. Рыбу он уступил мне.

— Хочешь сказать, что ты его спрашивал? Не поверю, – усмехнувшись, отец сбросил пальто на спинку кресла и пошел к бару, где привычным движением плеснул себе в широкий стакан бурбона. Ровно на два глотка. Для меня – «Perrier». – Завтра приедут мои партнеры. Я хочу, чтобы ты присутствовал. Заведешь новые знакомства. Сын Черкесса хочет открыть магазин и просит твоей помощи или поискать ему помещение.

— Я ему не риелтор и не мальчик на побегушках. Пусть ищет сам. Свои площади не уступлю. Сунется без моего ведома к арендодателям… пожалеет. И он, и его отец. Я не хочу войны с Черкессом, но ты услышал мой ответ, и он не изменится.

— Я знал, что ты так ответишь. Скажешь ему об этом лично. Завтра, – усмехнулся отец, разворачиваясь ко мне лицом, на котором можно было прочитать крайне редкую эмоцию в мой адрес – гордость. – У Черкесса для тебя есть интересное предложение. Если найдете общий язык, оба будете в плюсе.

— Ты знаешь, что оно должно быть очень заманчивым, чтобы я передумал. И пока мой ответ – нет.

— Аппетит приходит во время еды, Назар.

— А жадность – во время аппетита, – закончил я недосказанное отцом.

— Поэтому у «Генацвале» появилось три трупа?

— Их бы не было, если бы три мудака не решили, что могут изнасиловать девочку, – прошипел ему в ответ, до хруста сжимая кулаки из-за того, что попался на крючок.

— Всех не перережешь, Назар. Отпусти это. Нанико жива и здорова, а я рано или поздно уже не смогу оказаться рядом, чтобы отвезти тебя к Андрею. Отец не должен заказывать крест на могилу сына.

— А я должен закрыть глаза и пройти мимо, если вижу это рядом с собой? Ты бы смог? – смотрю на отца и повторяю вопрос с нажимом, требуя ответить. – Смог бы?

— Нет, Назар. Не смог бы. Но будет лучше, если ты оставишь это ментам. Ты не пес, чтобы бросаться, сломя голову.

— Ты прав. Я не пес. Я – Питбуль.

Ненавижу, когда меня называют псом, но именно за схожесть в норове, именно норове, а не характере – так говорил отец, – я и удостоился своей клички. А дал мне ее никто иной, как он сам. Выплюнул это сравнение после очередной моей потасовки в школе, и оно прицепилось к коже мертвой хваткой, а потом пропитало собой полностью, до мозга костей.

Школа… Лучше бы отдали в обычную… Закрытое, мажористое учреждение, из которого меня пытались вытурить раз двадцать или тридцать за нарушение правил. А я не любил и не люблю правила, ограничивающие меня хоть в чём-то. Я игнорировал долбаный пиджак, делающий меня похожим на сотни других, и ходил без него в рубашке с расстегнутым воротом – единственный компромисс, – потом, в старших классах, забил и стал закатывать рукава. Уже сознательно подбешивая учителей и директорат особенно. Выгнать меня не могли. Формально я соблюдал правила и приходил в форме, а когда директриса не выдержала и решила ткнуть мне пальцем в устав, я с улыбочкой попросил показать в нем строку, в которой говорилось бы хоть слово про количество застегнутых пуговиц. И ее не нашлось.