Книга Фиалковое сердце Питбуля, страница 270 – Лана Муар

Качнувшись, машина отрывается от асфальта, поднимается выше и проплывает мимо знака «Остановка запрещена». После мягко опускается на платформу, и парни фиксируют колеса нарушившей правила парковки иномарки. Два коротких удара костяшками в дверь, два таких же, но в стекло, в ответ, а через минуту эвакуатор трогается и едет в сторону порта, помаргивая проблесковым маячком. Два других тоже приедут туда, но другими маршрутами. Все идёт по плану и можно выдохнуть. Только меня колотит, как припадочного, и с кончика сигареты вниз снова срывается столбик пепла. Он падает мне на колени, но я не замечаю этого.

Рядом с арендованным Касимом складом припарковано десятка два машин, но у ворот стоит всего два человека. БМВ сгружают около морского контейнера, так, чтобы автомобиль можно было закатить в него без лишней рулежки. Сзади, в одну линию, выгружают две других, но из них никто не выходит. И мы, и бойцы Бати ждём сигнала.

Три конверта – можно лишь догадываться о количестве купюр внутри, но их гарантированно достаточно, чтобы в памяти эвакуаторщиков появилась небольшая проплешина и не возникали вопросы. Подкреплённая деньгами забывчивость – лучшая альтернатива аккуратному отверстию во лбу. И судя по тому, что эвакуаторщики уезжают сразу после получения оплаты, напоминать об этом никому из них не приходится.

Я хочу хотя бы на пару миллиметров приоткрыть окно, но по плану этого нельзя делать и не получится – ключи валяются где-то в ногах водилы, а лезть туда и лишний раз прикасаться к трупу не хочется. Остаётся только курить, чтобы забить запах смерти, и ждать появления отца. Благо он приезжает через полчаса.

— Салам алейкум, Жалил. Можешь не отвечать и не вставать, я пойму, – отец останавливается в метре от стула, к которому скотчем по рукам и ногам привязан Черкес, и опускается на похожий, появившийся после щелчка пальцев. – Какая ирония, Жалил. Ты сидишь на месте, куда собирался посадить невесту моего сына. Привязан скотчем, которым планировал связать ее. А через три часа, – бросив взгляд на часы, отец хмурится, – извини, ошибся. Через два часа и пятьдесят семь минут будешь валяться в ногах. Очень иронично, не находишь?

Новый щелчок. Двери склада открываются ровно настолько, чтобы через них можно было увидеть загружаемые в контейнер машины и фигуру в светлом костюме, наблюдающую за процессом погрузки. Я не знаю кто это, но, судя по выползающим из орбит глазам, его, даже со спины, узнал Черкес.

— Передай привет Гоне. Думаю вы встретитесь с ним раньше, чем планировали.

Одна из квартир, о которых знает только отец. Снятая на время или купленная на подставное лицо – не понять. Только мне не хочется задавать вопросов. Даже о том арабе, с которым отец обменялся взглядами перед тем как мы уехали. Кто это, почему от одного его вида у Черкеса обескровилось лицо и прорезалось паническое мычание – не важно. Для меня все эти подковерные интриги сегодня потеряли смысл. И я бы отдал все, чтобы больше никогда не повторилось подобное. Только прочувствовав на собственной шкуре весь кошмар, понял насколько сильно хочу оградить от него Эву.

Скинув замызганный кровью костюм в мусорный мешок, я иду в душ, где долго стою под обжигающими струями воды, а потом тру себя мочалкой. Мне хочется содрать с себя намертво въевшийся в кожу запах, отдающий металлическим привкусом. Он практически неуловим и не исчезнет сразу, но когда-нибудь я смою его полностью. Больше не хочу такой жизни. Надеваю чистое белье, новый костюм и ботинки – отец продумал все, просчитал все и теперь варит кофе на кухне, потягивая из бокала коньяк. Второй – в нем налито чуть больше, чем на два пальца, – стоит на столе, и я опрокидываю его содержимое в себя, глотая, как лекарство.