Книга Черная роза, страница 186 – Диана Крымская

Де Немюр заскрежетал зубами. Он ничего не мог сделать… Ничего! Рауль выполнил свою часть обещания, — он все это время относился к Доминик, как честный и верный рыцарь, как нежный, любящий и преданный жених. Робер ничего не мог поставить ему в вину, — де Ноайль вел себя безупречно. И завтра при всех назовет Доминик своей. И ни Робер де Немюр, ни рыцарь Мищель де Круа, ни виллан Мишель, — никто из них уже не сможет помочь Доминик, вмешаться в ее жизнь, защитить ее, если ей будет грозить опасность.

Герцог откупорил третью бутылку и яростно начал лить вино прямо в рот, жадно глотая обжигающую рубиновую жидкость. Где же оно, забвение?.. Он всегда считал ревность низменным и подлым чувством, сродни зависти. И никогда не испытывал его. Впрочем, и любил он только одну женщину до Доминик — Эстефанию. Но Эстефания не давала ему поводов для ревности; конечно, она была жизнерадостна, весела и кокетлива. Но все же он всегда был уверен в ее любви, даже когда она иногда, чтобы подразнить жениха, начинала флиртовать с другими мужчинами.

Но теперь де Немюр понял, что значит ревновать по-настоящему. И пытки, которым подвергла его в свое время королева в замке Шинон, меркли перед муками, терзавшими его на протяжение всего времени ухаживания Рауля за прекрасной графиней де Руссильон. И все те муки были опять-таки ничтожны в сравнении с тем, что герцог переживал сейчас. С чем это можно было сравнить?.. С когтями тигра, терзающими обнаженные живот и пах?.. С клещами палача, вырывающими еще бьющееся сердце прямо из грудной клетки?.. С разъедающей все кислотой, приготовленной алхимиком, которую льет кто-то безжалостной рукой прямо в мозг?.. Горело и плавилось все тело Робера. Казалось, не было места, куда бы ни проникла боль, где бы ни жег огонь, где бы ни рвали когти.

«Доминик!.. Я тебя теряю! Но ты и не была никогда моей. Ты никогда не любила меня. А если бы даже и полюбила… Разве мог бы я сделать тебя своей?»

«Любовница!»… Это слово было ему ненавистно, так же, как и слово «любовник». А кем бы стала Доминик, если бы пошла на связь с ним? Что бы он мог предложить ей, кроме этого позорного звания? Ничего! И дети… Если бы они родились, то были бы бастардами. В просторечии — ублюдками. Ублюдками его, герцога де Немюра! И его любовницы…

Нет, он никогда не смог бы пойти на это. Не смог бы предложить Доминик такую позорную связь.

«…А Рауль предложил ей руку — открыто и честно. Он имеет право на это. А ты уже женат, Робер де Немюр! У тебя есть жена. Ты обвенчан с нею. Ты дал все клятвы, все обеты… И обратной дороги нет!»

…Иногда де Немюр спрашивал себя — а мог бы он полюбить теперь свою жену? Если бы произошло чудо, — и она вдруг вышла из монастыря — и пришла к нему? Мог бы он забыть сестру жены, Мари-Доминик, и стать счастливым с Мари-Флоранс? Он не мог дать ответ на этот вопрос. Но в глубине души понимал, что Доминик он все равно не забудет. Она была слишком живая, искренняя, непосредственная. Дело было даже не в ее редкостной красоте, — ведь Мари-Флоранс не уступала младшей сестре в этом. Но характер Доминик, в котором так божественно сочетались нежность, мягкость, веселость, великодушие, остроумие с решительностью, безудержной отвагой, любовью к риску и приключениям… Такого характера де Немюр не встречал ни у одной женщины.