Книга Рыцарь-ворон, страница 44 – Диана Крымская

— Значит, вы рано осиротели, – решилась все же продолжить разговор она.

— Да. Меня воспитывал герцог де Буажи. Отец нынешнего герцога.

«Все интереснее и интереснее!»

— Значит, вы и Филипп де Буажи знаете друг друга с детства?

— Да. Когда-то мы были друзьями.

Ей видно было, что беседа все больше тяготит его, и, хотя ей очень хотелось спросить, из-за чего вышла ссора между мужем и герцогом, она не рискнула заговорить об этом.

Он сидел, сцепив пальцы в замок, слегка ссутулившись и опустив голову. Поза его выражала скрытую скорбь – и, пожалуй, сдерживаемую злость. Волосы его сильно отросли, и сейчас одна прядь упала на глаза. Эдель вдруг почувствовала желание отвести ее рукой и, прежде чем подумала, как граф воспримет этот жест, потянулась к нему и дотронулась до этой пряди.

Он тотчас выпрямился и кинул на нее изумленный взгляд. Лицо Эдель оказалось совсем рядом с его лицом. Его карие глаза смотрели прямо в ее. И вдруг он поднял руки, обхватил ладонями ее лицо, привлек к себе и поцеловал в губы.

Эдель ахнула от неожиданности, – и его поцелуй стал глубоким и требовательным, язык вторгся между створками нежных губ, исследуя рот, играя, лаская ее язык.

Какое странное ощущение родилось от этого вторжения! Эдель закрыла глаза, отдавшись ему. Она задрожала всем телом, ощущая потребность как-то ответить мужу. Ее руки легли ему на плечи и с удовольствием почувствовали их стальную, налитую мощь. Ее язык сначала робко, а потом все более уверенно начал отвечать на ласки его языка.

Он вдруг глухо застонал, – и она поняла, что это не стон боли, а стон желания. Этот звук свидетельствовал также о ее власти над ним, и это было так неожиданно и так приятно.

Его зубы теперь нежно покусывали мочку ее уха. Почему, даже с закрытыми глазами, она чувствует, как кружится голова? И где-то внутри, в животе, разгорается медленный огонь...

Его руки сжали через тонкую ткань рубашки ее грудь... И тут Эдель вскрикнула и отшатнулась. Она вспомнилате руки, грубые, чужие, нетерпеливо шарившие по ее телу.

Граф смотрел на нее, тяжело дыша, но снова нахмурившись.

— В чем дело, миледи?

— Н-ни в чем, – пробормотала она.

Его рот оскалился в злой усмешке:

— Бывшего мужа вспомнили? Он, наверное, был куда искуснее в ласках?

— Милорд, я...

Но он не стал слушать. Чертыхнувшись, он повалил ее на кровать, задрал рубашку и одним точным яростным движением овладел ею. Когда же он закончил, то встал и, не говоря ни слова, вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

...Она бежит через лес. Спотыкается о корни, падает, – и снова бежит. Туда, на поляну, к Родерику, к своему единственному, к возлюбленному. Он, он один сумеет понять, защитить, утешить...

Но на поляне царит странная тишина. Только чьи-то рыдания, глухие, сдавленные. Она видит Лайонела, – он стоит в густой траве на коленях. В руке его кинжал, он откинул голову и прижал лезвие к горлу.

— Господи, прости мне этот грех, – повторяет он сквозь рыдания.

Она окликает его по имени, бросается к нему... И замирает, увидев тело у его ног. Родерик! Нет!!

Потом, много позже, они сидят с Лайонелом, обнявшись и прижавшись друг к другу. Их словно двое осталось в этом жестоком мире, и только друг в друге они видят спасение. Дрожа, срывающимся голосом, Лайонел рассказывает о произошедшем. О внезапном нападении норманнов, о том, как жестоко они расправились со всеми. Как пытался он, Лайонел, защитить раненого Родерика...