Книга Сын своей матери. История идеальной семьи, в которой вырос психопат-насильник, страница 258 – Джек Олсен

Судья Бибб открыл заседание коротким:

— Адвокат, вы готовы?

По просьбе Макси дело слушалось без присяжных. Защита строилась на полицейской провокации и ограниченной вменяемости – сложных конструкциях, которые, по его расчету, судья поймет лучше, чем присяжные. Речь шла об отсутствии «прямого умысла» – стратегии, редко применяемой вне дел о злоупотреблении веществами, но теоретически позволяющей добиться оправдания без принудительного лечения, которого Рут категорически не хотела.

Специальный прокурор Мэри Кей Барбьери выступила резко и без обиняков. Когда она напомнила, что подсудимая хотела превратить человека в «овощ», секретарь суда перестала писать и подняла голову. Барбьери продолжила: Рут сравнивала годы ухода за беспомощным человеком с тем сроком, который должен был отбыть ее сын. По ее словам, перед судом не сломленная женщина, а человек, движимый «ненавистью и местью», прекрасно осознающий свои действия.

Макси возразил столь же решительно. Он представил Рут как человека «на пике тревожности», с длительной зависимостью от медикаментов и маниакально-депрессивным расстройством, «как у Наполеона», – женщину, оказавшуюся беззащитной перед вмешательством полиции.

— Правоохранительные органы превысили свои полномочия и спровоцировали преступление, – заявил он.

Вернувшись на место, он получил от нее улыбку и объятие.

* * *

На следующий день, несмотря на предупреждения о заморозках, в зале было душно. Макси, в ярком костюме и замшевой куртке, заявил журналистам:

— Пару дней назад она упала в обморок у меня в кабинете. Это адская работа – подготовить ее к суду.

И добавил сухо:

— Я сказал ей сидеть и молчать.

Так она и делала. Детектив Ричард Дженнингс показал, что в разговорах с «киллером» она была «спокойной, деловой, профессиональной», но одновременно «очень ожесточенной и мстительной». Когда в зале включили записи, Макси настоял, чтобы Рут вывели. В лавандовом платье она неуверенно прошла к двери и исчезла.

Гордон остался в первом ряду. В первый день он был в черно-сером, теперь – неожиданно в спортивном сливовом костюме. Пока в зале ловили каждое потрескивание записи, он, казалось, скучал: веки тяжелели, глаза закрывались. Они открылись лишь на фразе жены: «Они действительно распяли моего мужа», – и снова закрылись, когда она произнесла: «Да, он знает».

После перерыва Рут вернулась изможденной. Ее вели к столу, и она шла нетвердо. Гордон занял место свидетеля и говорил с тем же напряжением, что когда-то Фред. Он описывал жену как «очень доброго, отзывчивого, жизнерадостного человека», чье состояние начало меняться после операций на щитовидной железе, менопаузы и «ужасающей мешанины» лекарств.

Он рассказывал, как она впала в депрессию, часами сидела у телевизора, затем – в противоположное, маниакальное состояние: бессмысленные покупки, бегство в Лас-Вегас, потерянная собака.

— Это было совершенно на нее не похоже, – сказал он, вытирая глаза.

Позже, по его словам, наступило относительное улучшение – до ареста сына и последующего «необузданного цирка». Рут винила себя в проигрыше дела, тяжело переживала обвинения во лжи, балансировала на грани саморазрушения. Он упомянул и звонки неизвестного, кричавшего: «Фред Коу взял на себя мою вину и освободии-ил!» – человека, исчезнувшего прежде, чем его нашли.