Книга Нелюбимый, страница 42 – Наталия Доманчук

Алевтина забралась с ногами на кровать, укутавшись одеялом. После душа, вернее обливания еле теплой водой из ковшика, который находился в общем туалете, она замерзла. Грета приказала ей «прыгать в кровать», а сама принесла чашку чая и еще один пирожок с капустой. Сама же села напротив, открыла бутылку вина, налила себе в граненый стакан и продолжила делиться с девушкой своей историей. Историей своей долгой жизни.

— Отец работал на старопрядильной фабрике, проверял чесальные машины. Мать — на ситцевой. Они влюбились, поженились и им дали комнату на четвертом этаже. После войны отцу предлагали современную квартиру, но они не согласились. У них тут был целый мир, мы очень дружно жили. В нашей казарме и еще в «Париже» — это та, которую я тебе показывала, — устраивали танцы. В «Париже» жила моя лучшая подруга Клава. Собиралась молодежь со всего рабочего городка, — Грета затянулась сигаретой и мечтательно закатила глаза. — У меня были капроновые чулки! Ах, какая я была красавица! И, конечно же, Гриша в меня влюбился. Все смеялись: Гриша и Грета, назовите еще сыночка Винегретом. Не знаю почему, но нам тоже было смешно. Молодые были. Когда молодые — все легко и просто!

— А почему казарму «Париж» прозвали? — спросила Аля.

— Да хрен его знает. Раньше мы шутили, что жизнь там была хорошая, как в Париже. Да кто его, тот Париж, видел, чтобы сравнивать? Красивая казарма… может, еще и поэтому. А в сорок восьмой казарме родился знаменитый певец, которые песни тюремные пел. Мишкой звали его, а фамилию постоянно забываю…

Грета замолчала, опять погружаясь в свои воспоминания.

Ее сына убили молодым, хотя сказали, что погиб. Муж Гриша ушел за ним через пару месяцев.

— Вот с тех пор я сама. Кое-как перебиваюсь. Умереть с голоду мне тут не дадут, знаю. Хоть и пьянчуги все, но жизнью друзей дорожат. Иногда вот нахожу постояльцев. Тоже ведь не каждый захочет тут жить. Славку год назад взяла, живет в соседней комнате, она тоже моя. Обещал мне платить каждый месяц, а сам только пьет. И выгнать не могу. Человек же.

Грета была необыкновенной! В ней сочетались и грубость, и нежность, она курила, пила, но при этом цитировала Пастернака:

— Все люди, посланные нам — это наше отражение. И посланы они, чтобы мы исправляли свои ошибки. Тогда они или изменятся, или уйдут из нашей жизни!

Она легко связывала слова «хрен», «душная козлина» и «цугцванг». Например, когда она описывала соседа Витьку, то называла его «псом смердящим», но когда он брал в руки гитару, то у нее от его музыки «разливался фриссон». Слово «фриссон» она произносила с долгим и томным придыханием.

А еще Алевтина чувствовала, что у Греты большое сердце и сострадание ко всем людям и в этом сердце живут великая боль и утрата по сыну и мужу.

— Ну а теперь ты! — приказала Грета, когда закончила исповедоваться. Кто тебя так? — он указала рукой на лицо девушки.

— Приемный отец…

— Отчим, что ли?

— Нет. Я из детдома. Они меня удочерили.

— И били?

Алевтина замотала головой.

— Насиловал?

Девушка кивнула.

— Вот же аспид! Таких убивать надо! Я за смертную казнь. Потому что в наше время все боялись. И жили мы бедно, но никогда бы не оставили ребенка в детском доме. Даже когда с едой туго было после войны — все равно поддерживали и помогали друг другу.