Книга Нам нельзя. Петля судьбы, страница 73 – Аля Драгам

Он думает, я возражать буду? Даже не собираюсь! Если всё получится, то я стану Счастливым Облачком, и тоже ни за что не откажусь от Жени. Пусть не надеется!

* * *

— Ой! — громко вскрикиваю, когда игла пронзает вену.

Место прокола пульсирует, а кровь отказывается бежать в пробирку. Медсестра проталкивает иглу дальше, делая тем самым боль невыносимой. Мне хочется дернуться, но я прекрасно знаю, что не поможет.

Сквозь слёзы терплю и жду, когда женщина наберет нужное количество материала для обследования.

На металлическом поддоне еще 4 с разноцветными метками. В пятом сейчас пара капель. Медсестра ругается шёпотом, наклоняясь ниже. Запах приторных духов вбивается в ноздри даже сквозь маску и вызывает приступ тошноты.

Сегодня я сдаю анализы натощак. Илью беспокоит моё состояние и временами накатывающая апатия. Бат боится, что с таким трудом достигнутые показатели упадут, но я уверена, что со мной всё в порядке. В том, в котором я могу быть. Грущу же я по иному поводу, о котором запрещаю себе думать.

— Давай другую попробуем. Не идёт совсем.

На второй руке затягивается жгут, я активно работаю кулаком, следя за тем, как тонкие вены «прячутся» под кожей. Новый прокол и слезы уже брызжут, потому что сдержать не получается.

— Жжёт.

— Потерпи, надо собрать, чтобы завтра тебя не мучить.

Терплю, вдыхая и выдыхая. Рассматриваю календарь, плакаты, появившиеся на стенах сегодня, нераспечатанные коробки с антисептиками, стоящие в стеклянном шкафу. Знаю, что всё это в качестве жеста доброй воли прислал в клинику мой отец, но… Ни этот поступок, ни другие его слова и сообщения не могут перекрыть воспоминания о сдёрнутом колечке.

— Сильнее, Женя.

Механически сжимаю и разжимаю кулак, но вены решили, что не готовы отдавать драгоценную жидкость.

— Сейчас сюда попробую, — медсестра давит пальцем и меняет иглу.

Повторяет манипуляции и — о чудо! — хватает на две пробирки. Дальше, как я не прошу мысленно свой организм сжалиться, ничего не получается.

На сгибе расползается некрасивый синяк. Медсестра равнодушно завязывает руку и возвращается к другой:

— Ещё раз сюда. Может, пойдет.

Хочу возразить, что не пойдет, потому что я устала, хочу пить и есть. Хочу лечь и поспать, а не сидеть в прохладной комнате в шесть утра и не мучиться от неумелых действий нового сотрудника. Но молчу, конечно. Кто я такая, чтобы жаловаться? А женщина выполняет свою работу.

Правда, больно и неаккуратно, но, может, дело не в ней, а во мне?

— Справились? — Илья запахивает халат на ходу, приближаясь к креслу. Придирчиво рассматривает и отодвигает мучительницу.

— Опусти руки и отвернись. Сам сделаю.

Брату доверяю и послушно прикрываю веки, откинувшись в кресле. Чувствую затянутый жгут, сжимаю кулак и расслабляюсь, скорее поняв, чем почувствовав, что всё получилось.

— Илья Викторович, золотые руки…

— Идите, Ольга, я доделаю, — тоном, не терпящим возражений, произносит брат.

В его голосе слышится злость, когда он видит синяк.

Покончив с неприятной процедурой, вместе с Ильёй иду к нему в кабинет и получаю огромную порцию ещё теплых блинов.

— Таня расстаралась? — с набитым ртом спрашиваю, хотя знаю, что невестка совершенно не умеет готовить выпечку.

Ни блины, ни пироги, ни печенье — ничего из муки, по её словам, «не лепится» и «не подходит».