Книга Я с тобой дальше, страница 37 – Екатерина Никандрова

Сейчас, в своих воспоминаниях, я смотрю на Эм, смотрю бесконечно, с жадностью, как будто пытаясь слиться с ним в одно целое. Но поздно, потому что я – сегодняшняя, он – вчерашний. А его сегодняшнего нет, просто не существует. Тот Марк, которого я знала и любила (я что, сказала это слово в прошедшем времени, правда?), остался навсегда во вчерашнем дне, а я вынуждена идти вперед, с каждым днем отдаляясь от него все больше и больше. И не в моих силах ни остановиться, ни вернуться назад, в тот день, в то время, где он еще существует.

Так выглядит безысходность. Мне хочется остановить время, я не могу смириться с тем, что он навсегда остался во вчера. Что он навсегда заперт там, совсем один. Один в нашем пустом доме, где едва слышно шумит кондиционер, и вода из неплотно прикрытого крана капля за каплей гулко ударяется о дно раковины на кухне. Где мои шорты и рубашка небрежно брошены на кресло, где на стенах – рисунки Эммы, и повсюду валяются ее игрушки.

Вообще, строго говоря, это насЭм оставил во вчерашнем дне, а сам ушел вперед. Но я почему-то представляю себе все наоборот. Да в общем-то и какая разница, что там представляет себе разбитая и растерянная женщина, когда у нее сейчас только одна задача – выжить.

«Ты, … ты не сдержал свою клятву!», – повторяю я как заклинание, которое уже, увы, ничего не может изменить.

По ночам я сплю беспокойно и мне снятся странные сны, в которых я – больше не я. Спасибо антидепрессантам за возможность сбежать из реальности.

— Анна, проснись! Ну просыпайся же.

Кажется, что человек, шептавший это, попросту вложил свои губы мне в ухо, настолько громким и раздражающим был шепот. Я открыла глаза и мгновенно осознала окружающую действительность. Видимо, я и отключилась то всего на пару минут. Привычка к полубродячей жизни в постоянной боевой готовности влечет за собой умение спать по нескольку минут практически в любом месте и в любое время, когда нужно восстановить силы, потому что в следующий момент от твоей способности сосредоточиться может зависеть жизнь.

Железнодорожная насыпь, на которой мы лежали, была покрыта слоем отвратительно негостеприимного гравия, впивавшегося во все чувствительные места. Я прислушалась, но ничего не услышала, кроме приглушенного дыхания своего спутника. Было настолько темно, что пришлось поднести часы к самым глазам. Ровно час. Осталось ждать пять минут. Я еще раз осмотрела винтовку, перехватила её поудобнее. И мгновенно прижалась щекой к холодному металлу, услышав вдалеке шум поезда. Свет от его фонарей мы должны были увидеть только в последний момент, так как прямо перед тем местом, где мы лежали, железная дорога делала крутой поворот. Я облизнула пересохшие губы, по спине тонкой струйкой стекал пот. Свет чуть было не ослепил меня, но мужчина рядом со мной не дал мне растеряться ни на секунду. Поезд уже грохотал мимо нас. Место засады неспроста было выбрано между двумя поворотами дороги, из-за них поезду здесь приходилось сбавлять скорость.

— Пора!

Я ничего не вижу вокруг, не чувствую камешков, впивающихся в живот, не слышу грохота поезда, передо мной только освещенное окно в оптическом прицеле и человек за этим окном. Я медленно нажимаю на курок. И возникает такое чувство, что это не курок, а кнопка «пауза» на телевизионном пульте. В стекле появляется маленькая аккуратная дырочка, вокруг нее – небольшая паутинка из трещин. И вот уже нажата кнопка «play», и поезд уносится за следующий поворот. И я знаю, что ничего не изменилось, только в одном из купе человек, не успев даже вскрикнуть, хватается за сердце и начинает медленно сползать по стенке. В ту же секунду винтовка уже вложена в сумку, и мы бежим вниз по насыпи. Нельзя медлить ни минуты, наверняка охрана скоро засечет убийство своего хозяина. Мотоциклы мы оставили в кустах у шоссе, тянущегося рядом с железной дорогой. Мой спутник накрывает мою руку своей, когда я уже сижу на мотоцикле: «Увидимся.»