Книга Библиотечный шпион, страница 139 – Маделин Мартин

Появился Жан с сумкой на боку и сел рядом с Марселем. Хотя лицо его оставалось спокойным, руки подрагивали, когда он капал на раны Марселя жидкость, которую называл раствором Дакина. Жан не был врачом, но, когда немцы захватили Лион в начале войны, он учился в последнем классе школы и успел пройти курс первой помощи.

— Вернер, – невнятно произнес Марсель, – я ничего не рассказал.

— Мы знаем, – успокоила его Элейн. – И мы все два месяца продолжали выпускать газеты.

Марсель озадаченно нахмурил брови.

— Два месяца?

Элейн мгновенно вспомнила ужасную камеру в Монлюке и запах страха и крови, который пропитал кабинет Вернера. Эта картина часто ей снилась, заставляя просыпаться в холодном поту, и она легко могла представить, как в подобной обстановке можно потерять счет времени.

— Иветта, – имя жены поднялось у Марселя словно из каких-то потаенных глубин.

— Она родила, – уголки губ Николь дрогнули в грустной улыбке. – Девочку назвали Клэр.

По изувеченной щеке Марселя скатилась слеза.

— Сирота, – пробормотал она.

— Oui, – подтвердила Элейн, не в силах уберечь его от новой раны. – Иветта отдала ее в сиротский приют, как вы и договаривались.

Несомненно, его жена была совершенно раздавлена подобным поступком, но ребенка могли использовать, чтобы шантажировать Марселя. Он и Иветта пожертвовали ради Сопротивления всем, включая собственных детей, которых отправили в приют, когда зверства нацистов перешагнули все мыслимые пределы. Марсель с женой хотели защитить своих детей лучшим из известных им способов и воссоединиться после войны, но они никогда не услышат первых слов, не увидят первых шагов своего ребенка и прочих маленьких радостей, которыми им пришлось пожертвовать ради безопасности и победы.

Марсель наконец расслабился, и их с Жаном оставили одних. Антуан уже вернулся к работе, и по его нахмуренным бровям и сосредоточенному лицу Элейн поняла – а она не раз видела это выражение, – что он старается отбросить мысли о тех ужасах, которые ждали их впереди.

Николь пошла вслед за Элейн к столу, где лежали стопки газет.

— Есть какие-то новости о Жозетте? – спросила Элейн; несколько коротких минут раз в неделю, когда Николь приходила за новым тиражом, были их единственной возможностью обменяться известиями.

Светлые глаза Николь потемнели, и она покачала головой.

Нервный срыв Жозетты оказался глубже, чем они предполагали, и ее родители, опасаясь за единственного ребенка, заперли ее в доме, чтобы нацисты, получив какую-то зацепку, не доломали то, что еще оставалось целым в ее душе.

— Дениз? – спросила на этот раз Николь.

— Ничего нового.

Николь медленно кивнула и перевела взгляд на Жана, который хлопотал над Марселем, и ее взгляд стал колючим, полным обжигающей злобы и жажды мести.

— Я убью Вернера собственными руками.

Что-то настолько глубинно-жестокое исходило от Николь сейчас, что в душе Элейн тоже все закипело. Они все находились в состоянии постоянного возбуждения – изможденные телом, они тем не менее остро на все реагировали, в их пустых желудках плескалась кислота, и каждого вела неугасимая ненависть к нацистам. Или Сопротивление возьмет верх над захватчиками, или они все погибнут, пытаясь освободить свою родину.

* * *

Месяц спустя Элейн сидела, склонившись над блокнотом, с ручкой в руке, напряженная, как скаковая лошадь, перед которой вот-вот распахнутся стартовые ворота и откроется беговая дорожка. Зазвенели первые ноты Пятой симфонии Бетховена – точка-точка-точка-тире, – складываясь в букву V в азбуке Морзе, символ победы, о наступлении которой они все молились. И теперь, возможно, после стольких горьких потерь, настало время пожинать плоды нечеловеческих усилий.