Книга Моя Ошибка, страница 14 – Никтория Мазуровская

— Ну и пусть! Я тоже этого хотела! Он мне понравился! И трахаться я с ним собиралась! Никаких игр!

У Макса, от криков Эльки, заложило в ушах, но страшно становилось от тона Сони. Да, он эгоистично волновался только о ней. О ее здоровье, о ее благополучии. И будь его воля, он бы ремнем Эльку выпорол, или просто оставил бы с этим мужиком, не стал бы спасать. Чтоб научилась, вынесла свой урок.

— Ты не знаешь, как его зовут! Не знаешь кто он! Трахаться она с ним собралась! Ты, знаешь, что это слово значит? Это не ванильный секс, а животная потребность. Это он бы тебя хорошенько отделал, а ты… А если у него СПИД, ВИЧ или гепатит, сифилис? На это тоже плевать? Или скажешь, что в твоей сумочке я найду презервативы?

Соня выхватывает у сестры клатч, и все содержимое вываливает на дорогу, прямо в снег.

Помада, тушь, пудра, телефон, деньги, салфетки, ключи. Все. Никаких потайных кармашков. И никаких презервативов.

У Сони руки опустились. Глаза потухли и Максиму стало по-настоящему страшно.

— Никаких игр, да, Эль? А что тогда? Ты не маленькая девочка. Знаешь, от незащищенного секса появляются не только дети, но и всякие разные заболевания. И не все они лечатся. Ты свою жизнь угробить хочешь? Сережу пожалей.

— Ты мне не мать, не смей так со мной разговаривать!

Эля подлетела к сестре и залепила той пощечину. Сонина голова дернулась. Но она ничего не сказала, не ударила сестру в ответ. Только его за руку успела схватить, останавливая.

— Да, я не мать. Я твоя сестра. Я буду вытаскивать тебя из всякого дерьма и дальше. Но в какой-то момент я могу просто тупо не успеть. И хорошо, если все закончится жестким трахом, а не групповым изнасилованием.

— В машину, живо! – рявкнул он Эле, - И скажи спасибо, что я женщин не бью. И я не твоя сестра, покрывать перед отцом не буду.

— А ты вообще не лезь! Ты ее бросил! Ты тоже не святой!

— Я тебя сейчас, как есть, в снег башкой окуну, поняла? В машину села живо, и рот закрой!

Элька села.

Он зачерпнул ладонью горсть холодного снега, смял в шарик и подошел к Соне, повернул ее лицом к себе и приложил к краснеющей щеке холодный шарик.

Его девочка молча плакала.

Молча.

Выбросил снег.

Дернул ее к себе. Обнял со всей силой. Обхватил, пытаясь укрыть от всего и от всех.

— Я так больше не могу…

Он не мог ее сейчас утешить или заверить в чем-то. Она бы не услышала. Но он мог ее просто держать в своих руках. Мог спрятать ее лицо и дать ей выплакаться.

Она его. Теперь точно. И уже никогда от него не избавится.

Часть четвертая

Спустя несколько дней…

Григорий Потапович пил очень-очень редко, в исключительных случаях и ситуациях. И вчера он нажрался, как последняя свинья в мире, ведь ему было, что праздновать. Но, это не главное. Нужно было сбросить напряжение. Отрешиться от всего, уйти куда-то.

Напился. Молодец. Сбросил напряжение, твою мать, красава вообще!

Ну кто, бл*дь тянул его за руку к этой гребаной перегребаной текиле? Знает же, что потом будет целый день лежать и подыхать от мощной интоксикации.

В голове, кажется, начался концерт второсортной рок-группы, а на фоне барабанов и бас-гитары что-то попсовое тарабанит в висках.

«Тыц-тыц-тыц» .

Можно смело идти и вешаться.

За всю свою жизнь, а прожил Григорий не много, не мало тридцать восемь лет, успел прийти к выводу, что лучшее средство от головы – это топор.