Книга Дом Зверя, страница 3 – Мишель Вон

Помню, меня окатило жгучим стыдом – до слез, а дети засмеялись. Потом во мне вспыхнула ярость, да такая сильная, что отключились все чувства. Рассудок вернулся, когда я уже стояла на ногах, а мальчишка выл на земле, прижимая к груди сломанную руку.

Помню, подумала: так ему и надо.

Поднялся переполох; соседки прогнали меня, а сами принялись кудахтать над задирой. Я пришла домой и выплакалась в материнскую юбку, а потом родительница пострадавшего явилась к нам и наговорила гадостей. Я снова чуть не вскипела от ярости, но ее сдержало бесконечное терпение мамы, пальцы, нежно поглаживавшие мои волосы, пока она вежливо извинялась за мой проступок. А потом мама усадила меня перед собой и устроила мне разнос.

— Нельзя делать так больно людям, Альма, – сказала она голосом, который означал, что я угодила в передрягу.

— Но он тебя обзывал по-всякому!

— Я ценю, что ты пыталась отстоять мою честь. Но грязные ругательства не оправдывают жестокости. И не спорь! Мне все равно, что они говорят. Мы счастливы, больше мне ничего и не нужно.

Я снова расплакалась, мама утешала меня и целовала в макушку. Может, я и не помнила, как побила мальчишку, но о его страданиях не жалела. Жалела только о том, что огорчила мать. Она изо всех сил старалась помочь мне завести друзей, а я все испортила, лишь подтвердив слухи, что от меня одни беды. Взрослые сказали бы, что мне не хватает отцовской руки. Мать не справляется.

Мальчишка, чью руку я сломала, оказался всеобщим любимчиком, и уж он-то постарался, чтобы все его друзья узнали о моем проступке. Соседские дети зареклись со мной водиться.

Я сказала себе: да плевать. Мне от них ничего не нужно; нам с мамой и вдвоем хорошо. И все же, к моему великому разочарованию, одиночество по-прежнему меня тяготило.

Так что я придумала себе друга.

Я решила – он будет принцем. Изгнанником из далекой страны, таким же парией, как я. Красивее любого мерейского мальчишки, с волосами точно лунный свет и глазами как звезды. Милым и очаровательным, чтобы всегда умел меня рассмешить и был мне всецело предан.

Моя мама – не то что большинство соседей – умела читать; она и меня научила. Как-то я услышала сплетни, мол, если бы не дочь, она стала бы образованной дамой и чего-то в жизни добилась. Мама была как героини в ее же книгах. Те оказывались добрыми, всепрощающими и служили примером, чтобы такие, как я, становились лучше. Принцы в этих историях любили героинь за чистоту души. Я знала: я другая. Во мне жила жестокость – в глубине души я наслаждалась страданиями мальчишки, пусть и соврала маме, что раскаиваюсь. Нет, хорошей я не была.

Поэтому я вообразила того, кто станет любить меня даже такую – ужасную.

Я никому о нем не рассказывала – маме тоже. Это было глупо. Бедняжка Альма, такая жалкая и никому не нужная, что ей пришлось вообразить себе того, кто уделит ей внимание. Я больше не хотела разочаровывать маму. Не хотела ее тревожить.

Поэтому хранила своего друга в секрете. Но он всегда был рядом, готовый в трудную минуту развеять мою грусть шуткой. Держал меня за руку, когда бушевала гроза, а мамы не было рядом, шагал рядом по улицам и строил рожи осыпавшей меня насмешками ребятне.

Ночью я, подвинувшись в кровати, освобождала место для воображаемого друга и поверяла ему свои самые тайные страхи. Я боялась, что мое появление на свет разрушило жизнь матери, – без меня она была бы счастливее.