Книга Помолвка с препятствиями, страница 121 – Кати Владмар

Генри теперь писал как приказчик – коротко, по пунктам, без лирики. Читать его отчеты между строк я давно наловчился.

«Ричард, свободные денники заполнены на две трети – для первого года грех жаловаться. Полковник Уэзерби прислал третью лошадь подряд; похоже, он твердо намерен на нас разориться, и мешать ему я не стану. Максимилиан по-прежнему держит Оникса за выскочку, тот платит той же монетой, житья нет от обоих. Планировку второго крыла Жанетт у меня отспорила, зато черепица осталась за мной; по очкам она впереди, но партия не кончена.

Теперь о неприятном. На Рождество в столицу мы не приедем, и не по своей прихоти, так что свои остроты про деревенских затворников придержи. Врач запретил ей дальние поездки до конца лета. Объяснял он это долго и с латынью, я перескажу коротко: к июню нам понадобится еще одна комната, и обставлять ее придется не книжными полками, обстановка ожидается помельче. Жанетт держится так, будто ничего не происходит: во всю командует мной и конюхами, а еще спорит с врачом о правильном моционе. Тот уже сдался. Я гляжу на все это и думаю, что одному человеку столько не положено, – где-то в небесной бухгалтерии ошиблись колонкой, но я молчу, чтобы не пересчитали.

Приезжай сам, если столичная скука станет совсем невыносимой.

Твой Г.Р.

P.S. Жанетт велела приписать: свидетелем на крестинах будешь ты, и обсуждению это не подлежит. Я предупреждал, что переговоров она не признает».

Я свернул письмо и поставил на каминную полку, а бокал поднял в сторону юго-запада, где за сотню миль мокрой темноты стоял дом с мансардой и жили двое самых упрямых людей, каких я только знал.

— За небесную бухгалтерию, – сказал я вслух.

Радовался я честно, без осадка. Генри свое счастье не унаследовал и не выиграл в карты – он выгрыз его у отцовской хватки, трущобной грязи, а труднее всего – у собственной гордыни. Весь этот путь прошел у меня на глазах, от первого бренди в моей гостиной, когда он цедил яд про «серую уездную моль», до деревенской церкви, где звучали трогательные слова клятвы. Теперь у них будет ребенок. Вырастет среди лошадей, при матери, которая летает над барьерами, и отце, отдавшем за этот дом один из первых капиталов страны. Хорошая вышла история.

Я подбросил полено, и вместе с треском огня в кабинет, по заведенному порядку, явилась хандра. Она приходила ко мне следом за каждой хорошей новостью от счастливых людей.

Дом молчал. Огромный, вычищенный прислугой до блеска, увешанный портретами предков в потемневших рамах – и гулкий, как склеп. До Рождества оставалась неделя; на бюро лежали три приглашения на балы, и при мысли о любом из них у меня начинало ныть под скулами. Я заранее знал, кто там будет говорить об охоте, кто о политике и чьи банкротства станут обсуждать за карточным столом. Знал и девиц на выданье, глядящих на меня влажными глазами, в глубине которых щелкают костяшки счетов: годовой доход, поместья, титул. Ничего живого я в этих глазах за два года не встретил. Впрочем, я и не искал.

Свое сердце я похоронил давно, честь по чести, с надгробием и эпитафией, которая гласила: «Здесь покоится доверчивость Ричарда Данбара, убитая синеглазой актрисой в возрасте двадцати девяти лет».

Диана.

Даже сейчас, спустя годы, имя отдавалось под ребрами глухим толчком. Я запрещал себе вспоминать и, разумеется, вспоминал: маленький театр на Друри-лейн, голос, от которого зал переставал дышать, синие глаза, смеющиеся, казалось, только для меня одного. Молодой болван, я готов был отдать ей имя вместе с титулом, рассориться с семьей, устроить скандал на все королевство – и стоял перед ней с кольцом. А она выслушала, снисходительно погладила меня по щеке и выбрала содержание старого виконта Эшби. Ей не нужно было мое имя, если ради него пришлось бы бросить театр. Эшби – подагричный вдовец – давал ей деньги и оставлял свободу выходить на подмостки. «Любовь проходит, Ричард, а сцена остается». Дословно.