Книга Любовного зелья не желаете, мистер Дракон?, страница 37 – Мотя Губина

— Офицеры, это моя вина, — тут же начал было Гил, но его прервали.

— Чья где вина — разберёмся позже, — отрезал мужчина и поглядел сквозь прутья забора на испуганно вытаращившегося в нашу сторону Стива, который не успел залезть под куст малины. — И вы, юноша, вылезайте и идите пешком, пожалуйста, до официального входа. Вас там выпустят. И не пытайтесь сбежать, это всё равно бесполезно. Мы за вами с ночи следим.

С этими словами мужчина выпустил в сторону брата небольшой маячок, который завис над его макушкой и начал отслеживать и фиксировать все передвижения брата. Парень с трагическим вздохом одарил меня убийственным взглядом и поплёлся в сторону выхода.

— А вы, молодые люди, пройдёмте с нами, — предложили нам с Гилом тоном, не терпящим возражений. — И спустите, наконец, бедное животное с рук!

Я вся нахохлилась, решив стоять до конца. Вот как послушаюсь — и заберут мою Пусечку. А может, и того хуже — кабану на доедание отправят!

— Офицеры, я, конечно, очень сильно извиняюсь, но как я её спущу, если вы сами сказали, что она раненая? Бедное животное нельзя отпускать!

— А воровать можно? — вкрадчиво поинтересовалась единственная женщина из числа офицеров.

— Мы её не воровали! — задрала я нос. — Мы её спасли и удочерили! Скажи, Гил!

Я ткнула под рёбра дракона, отчего тот вздрогнул и потом обречённо кивнул.

— Можно сказать и так.

Я расцвела счастливой улыбкой.

— Вот! Это — Пусечка Нортон!

Дракон страдальчески застонал, услышав собственную фамилию у спасённой косули, но при чужих людях спорить со мной не решился. Недоуменно переглянувшись между собой, офицеры сопроводили нас в ближайшее отделение полиции.

— Ой, только можно нас сначала покормить? — я начала ныть сразу же, как только мы переступили порог административного здания. — В тюрьмах заключённых кормят, я читала. Потом, когда родители приедут, вы нас, конечно, можете поругать или что там с нарушителями делают, а сейчас нам бы это… покушать… А то мы такие голодные!

Я сделала жалобные глаза, но это не помогло.

— А зачем нам ваши родители, если вы, барышня, пока шли в отделение, сами сказали, что уже совершеннолетняя? — один из полицейских открыл перед нами двери комнаты, на которой красовалась табличка «допросная», и кивнул: — Проходите. Еда положена только официальным заключённым. Для тех, чьё разбирательство ещё идёт, никаких завтраков.

Я испуганно вытаращилась: вот к этому жизнь меня не готовила. В смысле, зачем родители? Как это — кормить не будут? А как же это… презумпция невиновности? Я растерянно обернулась на Гила, но тот лишь меланхолично кивнул и, шагнув за мной в комнату, усадил на единственный предложенный жёсткий стул, встав позади.

Его присутствие пусть и не убирало тревогу, но притупляло приступы паники от незнакомой ситуации. Я расположила Пусечку на коленях и горячо пожелала выглядеть как можно более невинно и прекрасно, чтобы все суровые полицейские растаяли.

Гил тем временем не терял времени на улыбки и раскаянный взгляд. Он протянул офицеру собственные документы, которые у него удачно оказались с собой. Хоть к чему-то он подготовился.

— Должен сказать, офицеры, это моя вина, что мы с друзьями оказались в Чёрном лесу. Но могу вас заверить, ничего запретного мы оттуда не вынесли.