Книга Девиант, страница 70 – Гидеон Торн

С тех пор и стали появляться «Аресы», «Афродиты», «Аиды». И все они были поразительно похожи на живых людей. Идеальные. Послушные. Любящие.

А я смотрела на пожилую пару, кормящую голубей, и думала: знали ли покупатели андроидов, что такое настоящая, не запрограммированная любовь? Знали ли они цену этой простой, тихой близости?

Михаил Сергеевич Градов — человек, опередивший своё время, — на самом деле был странным, чудаковатым и деспотичным стариком. Он настолько любил свою жену и дочь, что, потеряв их, не смог справиться. Он похоронил своё сердце в собственном царстве кремния и металла.

И теперь, глядя на то, как он создаёт «живые» машины, я понимала: он пытается не просто заработать. Он пытается воскресить. Вернуть то, что не смог уберечь. Но вместо этого создаёт тюрьмы для душ, которые даже не знают, что они — души.

— Долго ждала? — раздался голос у меня над ухом. Чуть хрипловатый со сна, но с привычной саркастичной ноткой.

Я повернула голову. Ева стояла надо мной, и выглядела она именно так, как должен выглядеть человек, которого выдернули из постели ни свет ни заря. Волосы стянуты в небрежный пучок, на носу — огромные солнечные очки, закрывающие пол-лица, в руке — стаканчик, судя по запаху, с кофе.

— Обычно меня безнадежно бесят опоздания, — произнесла я, позволив себе ленивую, почти сонную улыбку. — Но тебе, Ева, я готова простить всё.

Она проигнорировала моё великодушие с грацией человека, который за пятнадцать лет в корпоративных джунглях научился пропускать мимо ушей всё, что не касается дела. Плюхнувшись на скамейку рядом, она едва не расплескала кофе и окинула меня взглядом поверх очков.

— Где твой телохранитель? — спросила она вместо приветствия. — Неужели отпустила в самоволку?

— Отправила его за новой порцией кофе, — я демонстративно показала ей пустой стаканчик, который всё ещё сжимала в руках. — Но думаю, он понял: мне нужно поговорить с тобой наедине. Цербер многого не понимает в людях, но такие вещи… — я запнулась, подбирая слово, — …он чувствует.

Ева хмыкнула, но промолчала. Она посмотрела в сторону просыпающийся парк, на редких ранних бегунов, на туристов, уже оккупировавших лучшие ракурсы для фото. Я позволила ей минуту тишины.

— Почему так срочно? — наконец выдохнула она, отпив кофе и поморщившись то ли от горечи, то ли от моей навязчивости. — Ты разбудила меня среди ночи своим звонком. Я уж думала, случилось что.

— Ты сама вчера написала, что ходила к моему деду, — напомнила я, пристально глядя на неё. — Неужели думала, что я отложу этот разговор до обеда?

— И что? — она резко повернулась ко мне, в глазах мелькнуло раздражение. — Я не думала, что из-за этого ты заставишь меня встать в пять утра и тащиться сюда. Я вообще практически не спала.

— Ты хотя бы пару часов сна перехватила, — фыркнула я, и в голосе проскользнула та самая горечь, которую я так старательно прятала за маской благополучия. — Поверь, для некоторых это непозволительная роскошь.

Ева сняла очки и посмотрела на меня в упор. Взгляд у неё был тяжёлый, цепкий — она явно заметила и синеву под моими глазами, которую не мог скрыть никакой тональник, и нервную дрожь в пальцах, что я пыталась замаскировать, сцепив руки в замок.

— Мы серьёзно будем об этом говорить? — спросила она, и в голосе её зазвенела сталь. — О твоей бессоннице?