Книга Титановый король, страница 113 – Юлия Резник

Федор как-то так странно дергается. Морщит лоб, но прежде чем успевает ответить, отвлекается на телефон.

— Кхе-кхе, да, мам? У вас что-то случилось? Ах, заехать… К нам? Вы серьезно? А… Мальчиков привезти? Да я и сам вот как раз собираюсь. Что? Да нет, конечно. Почему сразу – не хотим? Приезжайте. И отец? Кхм… Ладно. Мне как раз нужно кое-что с ним обсудить.

— Если тебя интересуют подробности моей болезни, проще спросить у меня напрямую.

— Удивительная покладистость, учитывая то, что ты скрывала от меня правду почти два месяца.

— Ты не давал мне повода думать, что для тебя это важно.

Фед резко поднимает взгляд. Проходится по моему лицу и будто бы весь сжимается.

— Эй… ну ты чего?

— Я знаю, что ты хочешь услышать. Но я не могу… Я не разобрался…

— Что чувствуешь? Это ничего. Прошло немного времени. Неудивительно, что ты сбит с толку. – Я останавливаюсь рядом с ним и утыкаюсь носом ему в подмышку.

— Ты не понимаешь.

— Чего?

— Всего! Ужаса моего положения, – он смеется мне в волосы, но его смех совсем не веселый, а в ответе так мало смысла, и в то же время так много… что у меня перехватывает дыхание. Поддавшись острому приступу трусости, я даже не уточняю, что Фед имеет в виду. И лишь тесней к нему прижимаюсь. – Как это случилось?

— Очень внезапно. Я почувствовала себя плохо. Поначалу списала все на токсикоз…

Он от души матерится.

— Ты в тот момент была еще и беременна? – Фед обхватывает меня за плечи и, отстранив, заглядывает в глаза. И столько в его взгляде участия, столько… не жалости, нет, чего-то другого, что напрочь лишает меня возможности отмахнуться или отделаться полуправдой. Пожалуй, я ни с кем после того, что со мной случилось, не откровенничала вот так. Разве что в своих разговорах с покойным папой, когда душевная боль становилась совсем уж невыносимой.

— Ужасно, правда?

— Да не то слово. – Изменения в настроении Федора я улавливаю, как летучая мышь – ультразвук. Куда нас качнет в этот раз? В какую крайность?

— Эй, ты чего?

Вместо того чтобы ответить, Фед отстраняется и отходит к окну. Его руки сжимаются и разжимаются, будто он едва сдерживается, чтобы не дать кому-нибудь в морду, а на квадратных скулах вздуваются желваки.

— Что ж за уроды тебя окружают? Как ты вообще жила? – рявкает, очевидно, решив, что в достаточной мере взял себя в руки.

— Господи… Так ты из-за этого взбесился? – искренне удивляюсь я, прислушиваясь к какому-то совершенно незнакомому ощущению, заворочавшемуся внутри.

— А что тебя удивляет? Я даже не знаю, с кем тебе повезло меньше…

— И кто же в твоем топе? – нежность подпирает горло, колет во рту. Мне не хочется больше это обсуждать, лишь обнять его…

— Твоя мать и тот мудак, который чуть не стал твоим муженьком. Вот так компания! Цирк уродов!

— Ну, не каждый готов рискнуть своим здоровьем и будущим, – завожу привычную песню. Ну, а что? Я пытаюсь принять ситуацию такой, как она есть.

— Я в своей жизни не слышал большего бреда! Твоя мать – гребаная кукушка. А твой хахаль…

— Мудак, – смеюсь я сквозь слезы. – Ты уже говорил.

— Хуже! И если ты станешь его защищать, как какая-то блаженная дура…

— Я не стану.

— Вот и хорошо! Я бы… – Фед отстраняется, ведет растерянно рукой по голове, – никогда в жизни так не поступил с любимой женщиной. Если бы что-то случилось с Лизой, я бы был с ней до конца.