Книга О нём, страница 46 – Юлия Резник

Только, мать его так, моей.

Да меня, оказывается, эта мысль заводит. Я бы всю ее от кончиков пальцев до ушей вылизал. И ничего ведь, ни на грамм себя меньше мужиком не почувствовав, чем был до этого. А скорее даже наоборот.

Обещал курить бросить, но как не закурить после такого – непонятно. Отхожу как есть голый к окну. Открываю фрамугу и, пялясь на девушку в своей кровати, с удовольствием затягиваюсь.

— Ну, полагаю, извинения приняты?

Розовеет, натягивает одеяло, но ведь не пасует совсем, а довольно нагло так замечает:

— Ты определенно знаешь в них толк.

А мне, блин, это нравится. Оскалившись, сообщаю:

— Вообще-то это был дебют.

Вижу, как смущение борется в ней с любопытством. Что, маленькая, хочется уточнить, о чем я конкретно? Потешить женское тщеславие? Почему нет?

— Это только для жены.

В глазах Динары мелькает неприкрытая радость, которую эта девочка еще не научилась скрывать. Ловлю себя на том, что хочу, чтобы она оставалась такой… открытой. В этом есть свой особенный кайф.

— Я думала, для жены теперь вообще все, – претенциозно дергает бровью.

Ах ты ж маленькая хитрюга! Тебе палец дай, так ты и руку оттяпаешь? Улыбка расползается до ушей. Хотел бы вспомнить, когда в последний раз у меня такое хорошее настроение было, да не смог бы. Знал бы, сколько счастья она привнесет в мою жизнь, давно бы женился.

Затягиваюсь так, что фильтр жжет. Прищурившись, облизываю ее укутанное в простыни тело взглядом. Мы сложно к этому шли, я сплоховал, совершил много ошибок. Но я же не идиот, чтобы их повторять! И не слепец, неспособный в упор разглядеть свое счастье.

Мое счастье имеет вполне отчетливый контур.

— Все правильно. Даже не сомневайся.

Чувствуя, как снова тяжелеет в паху, тушу в хрустальной пепельнице сигарету и возвращаюсь в кровать. Жена наблюдает за моим приближением, широко распахнув глаза. И да… Я понимаю, куда прикована большая часть ее внимания.

— Я тебя выпачкала, – лепечет. Ох ты ж. Я и впрямь немного в крови. Это лучше другого свидетельствует о том, что я буду последней скотиной, если опять на нее полезу. С другой стороны… мне надо. Я не усну. И вообще, у нас брачная ночь, не так ли?

Ложусь рядом, когда в мозг вгрызается давно позабытый голос совести: «Эй, мудак, неужели ты сегодня мало дров наломал?». Отвожу от лица Динары влажные от испарины пряди. Вглядываюсь в испуганные глаза. А я ведь не прощу себя, если все испорчу – понимаю вдруг. Значит, надо что-то в себе менять. Например, вспомнить о том, что существуют чьи-то еще желания, кроме моих собственных.

— Потрешь мне спинку, жена?

— Д-да, – во взгляде Динары скользит неприкрытое облегчение.

Чувствую себя конченой сволочью в этот момент. Встаю, подхватываю Динару на руки.

— Прости.

— Уже ведь проехали… – улыбается.

— За то, что будет, прости. Я еще не раз дров наломаю, пока привыкну, что не один.

— Я за одну эту просьбу готова простить тебе все на свете, – шепчет Динара. Я усмехаюсь. Целую ее в нос. – Ты только данное мне обещание помни, хорошо? Это очень больно, когда…

— Тщ-щ-щ, я же слово дал.

Следующие за свадьбой недели Муса пропадает на работе. Возвращается уставший. И какой-то дерганый. Мы практически с ним не видимся – он приходит под утро. На мои ненавязчивые вопросы неизменно отвечает, что разруливал какую-то серьезную проблему. Я покладисто киваю. И чтобы отвлечься, еще с большим прилежанием учусь и занимаюсь домом, желая поскорее превратить его в уютное гнездышко, куда Мусе будет хотеться вернуться. Но главное, я стараюсь себя не накручивать. По сто раз на дню напоминая себе, что это нормально на его должности – работать много и ненормированно. Но все равно мне, как любой влюбленной до одури девочке, хочется внимания. Так что когда Муса приглашает меня на наше первое после свадьбы свидание, я чуть с ума не схожу от счастья. Ну, это я так называю – свидание. Сам Муса ограничивается словом «ужин». Впрочем, ничего другого я от этого сухаря и не жду.