Книга Обречен тобой, страница 55 – Юлия Резник

Ревность ошпаривает. Копится в горле комком разъедающей горечи. Несколько недель я пыталась смириться с мыслью, что пока я все сильнее увязаю в нашем с ним прошлом, Мир живет свою лучшую жизнь с другой, но без особого успеха, как видно.

Пальцы помимо воли сжимаются сильнее и тут же, разжавшись, устремляются по линии челюсти, за ухо, чтобы пробежаться подушечками по его волосам. Как постоянно делала, когда имела никем не оспариваемое право его касаться.

Под моей рукой тело Мира каменеет. Что? Ему неприятно? Прекратить бы это все. Но я будто попала в ловушку повторяющихся движений. Он молчит – я пробегаюсь туда-сюда пальцами по его ежику… Это почти компульсия. Гребаный невроз. Селфхарм. Знаешь, что нельзя, но не можешь остановиться.

Он смотрит прямо перед собой. Крылья носа дергаются.

— Не надо.

— Я знаю, – смеюсь, откинувшись затылком на стенку. – Просто не могу остановиться, прикинь? Давай ты сам? – шмыгаю носом, признавая свое полное и абсолютное поражение.

Тарута, чертыхаясь, дергает головой и резко выпрямляется. А я как стояла, зажмурившись, так и стою. Не хочу видеть плещущихся на дне его глаз сожаления или жалости. Хотя я изначально понимала, что это, пожалуй, единственное чувство, на котором могу сыграть, чтобы добиться своего, сейчас оно такое же ядовитое, как и моя ревность.

— Чуть запрокинь голову, – хрипло замечает Мир. Я послушно задираю вверх подбородок. – Вот так, да, – хвалит, осторожно ощупывая место вокруг раны. – Здесь совсем крохотный порез, но судя по всему, очень глубокий.

Киваю, с наслаждением подчиняясь его рукам. Обсуждение моих травм неизбежно приводит к тому, что я вспоминаю, как они были получены, и мои чуть подсобранные эмоции вновь встряхивает. Интересно, насколько я была близка к смерти? Например, по шкале от одного до десяти? На шесть? На семь? Не знаю. Но я кожей чувствую прохладный ветерок от проскользнувшей в миллиметре от меня неизбежности. Тянусь за теплом его рук, встаю на цыпочки.

— Я закончил.

Все? Хочется рыдать. Потребность в нем ширится в груди, расталкивает ребра, причиняя боль. Мне не хватает воздуха им надышаться, не хватает души, чтобы вместить в себя эту противоречивость чувств – боль, любовь, желание, страх, ревность. Мы неловко топчемся, едва не касаясь пальцами ног друг друга. Или неловко только мне? А Мир просто не знает, как от меня избавиться? Стыд горячей волной растекается по шекам. Что мне терять? Вот что? От моей гордости ничего не осталось. Поэтому я делаю, что хочу – еще сильнее вытягиваюсь на цыпочках и касаюсь его губ своими. Касаюсь раз, другой. Толкаюсь языком, требуя приоткрыть рот. Точно зная, что он ни за что не отдаст инициативы. А потому существует лишь два сценария развития событий – либо он возьмет ситуацию в свои руки, либо в очередной раз меня оттолкнет. Как же колотит, а! Как же я близка к поражению. Но, тем не менее, я не даю себе отступить. Ставя на кон все, что у меня есть. В конце концов, я доподлинно знаю, что жизнь продолжится, даже если мое сердце будет разбито. Человеческий организм в этом смысле удивительно живуч. В момент катастрофы он выживает за счет безусловных инстинктов. Ты просто не замечаешь, как дышишь, как в тебе, будто ничего не случилось, текут процессы гомеостаза. Как со временем, не вывозя, память покрывается спасительной пеленой тумана, и боль медленно, но верно притупляется.