Книга Лекарство от одиночества, страница 74 – Юлия Резник

Тело и впрямь охватывает дикая слабость, меня будто качает на волнах. В ушах шумит море, на обратной стороне век мелькают солнечные зайчики.

— Твою мать, Эль, а когда ты планировала мне сказать, что у тебя температура под сорок? — врывается в уши Жоркин свирепый рык. Но мне не страшно. Я всем телом тянусь к его прохладной руке, накрывшей мой пылающий лоб.

— Все нормально.

— Ага. Как же.

— Мишка… — вдруг спохватываюсь я.

— Я за ним пригляну. Лежи.

Кто я такая, чтобы спорить с начальством? С чистой совестью возвращаюсь на подушку, позволяя забытью накрыть меня с головой. Здесь, в забытье, так хорошо! Здесь нет страха, нет боли, здесь ничего не надо решать и со стыда сгорать, потому что не оправдал возложенных на тебя надежд.

— Эля! Поднимись. Мне тебя надо послушать.

Подняться стоит всех сил. Наверное, поэтому стыда совсем не остается, когда Бутенко стаскивает с меня пропитавшуюся потом футболку.

— Мишка…

— С ним все хорошо. Сейчас обедать будем. Ты есть хочешь?

— Нет. Ничего не хочу. Извини, что все так… Я не хотела.

Даже сама не знаю, за что я прошу прощения на этот раз.

— Брось. Ты ни в чем не виновата. Хочешь, твоим родителям позвоню?

— Ни в коем случае.

— Ладно. Тогда дыши. Давай, глубокий вдох, выдох. Ты знаешь, как надо.

Горячего тела касается прохладная головка стетоскопа. Чувствую, как от холода соски помимо воли сжимаются в тугие горошины. Слышу, как тихо, но весьма забористо ругается Жорка…

— Хрипы? — деловито уточняю.

— Нет, хрипов я как раз таки не слышу.

— Тогда чего ругаешься? — мямлю, без сил сворачиваясь в клубок.

— Чего? И правда… Сейчас принесу таблетку. Не спи.

— Нет у меня таблеток.

— У меня есть. Жаропонижающее. Может, даже колоть придется.

— Не хочу укол! — капризничаю и опять проваливаюсь в вязкое забытье, но Бутенко принимается меня тормошить, чтобы я приняла лекарство.

— Мама!

— Мама приболела. Пойдем. Не будем ей мешать.

На этом я засыпаю. Сквозь сон чувствую, как меня обтирают чем-то холодным, вяло отбиваюсь, шарю в поисках одеяла, которое кто-то вырывает из рук.

— Садист!

— Нельзя тебе кутаться. Температура за сорок!

— Может, умру. Как было бы хорошо. Все проблемы махом решились бы.

— По жопе хочешь? — угрожающе рычит на ухо смутно знакомый голос. — Получишь!

— Ай!

— Уколол но-шпу с димедролом, а то ибупрофен в таблетках тебе до звезды, — информирует меня Жорка. И недоверчиво уточняет тут же: — Чего, правда, так больно?

Нет. Но обидно очень. Засыпаю, так ничего и не сказав. И в следующий раз просыпаюсь уже с более легкой головой. В темноте хлопаю глазами, долго не понимая, где я. Воздух тяжелый и влажный, как клейстер, на который мы с мамой однажды клеили обои. Постепенно в голове проясняется. Испытывая лютую слабость, поднимаюсь на дрожащих ногах и по стеночке отправляюсь на поиски Мишки. Благо искать долго не приходится. Они спят с Георгием на диване. Мишка, развалившись по обыкновению звездой, и бедный Жорка — компактно уместившийся у самого края. Подхожу ближе, не зная, как поступить. По-хорошему надо бы Мишку забрать к себе. Но я заразная и слабая…

Пошатываясь, наклоняюсь, чтобы поправить простынь, как раз тогда, когда Жорка открывает глаза, почувствовав чье-то присутствие. Застываем, глядя друг на друга. Глаза у Бутенко черные, как два омута — затягивают поневоле.