Книга Кровавые легенды. Русь, страница 223 – Александр Матюхин, Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич, и др.

— Пандора сама не понимает, чего хочет, – сказал с придыханием Вейгел. – Я покажу ей путь. Проведу во тьме.

— Ты свихнулся, прия…

Вейгел выбросил вперед руку. Улу, кроильный нож эскимосов, перерезал Бабе горло. Струя артериальной крови брызнула в лицо, в открытый рот Вейгела.

— Все будет хорошо, – услышал захлебывающийся Баба. За розовой пеленой расплывалось асимметричное лицо Вейгела, причудливое оружие, зажатое в его кулаке, между средним и безымянным пальцами, похожее на уменьшенное лезвие секиры. – Ты – последний, не считая меня. – Вейгел вспомнил сложенные на снегу тела апостолов – тех, кто прислуживал Пандоре в их добровольной ссылке в Гренландии. – Когда настанет время перехода, я стану сосудом. И мы всегда будем едины.

Баба упал на колени, заливая кровью паркет, тщетно пытаясь перекрыть брызжущий из раны поток. Вейгел протянул к жертве свободную от ножа руку. Под его ногтями скопился черный грибок. Баба знал, что умирает, но и при смерти он ощутил возбуждение. Господний хлеб из-под ногтей убийцы был бы так сладок сейчас…

— Я сказал ей, что ты – Иуда. Что вы все предали ее, кроме меня. – Вейгел потрепал Бабу по щеке.

«Никто не отбирал у тебя Пандору», – подумал Баба. И попытался губами обхватить палец Вейгела, но тот убрал руку. Баба упал лицом в пол. Багровая лужа ширилась, омывая рифленые подошвы вейгеловских ботинок. Пандора наблюдала из машины, как один ее крестник убивает другого, и ничего не могла с этим поделать.

Прежде чем увезти свою повелительницу в холодную комнату их нового дома, Вейгел положил труп Бабы внутрь каменного моста, в отверстие для отвода вековой воды.

Петр проснулся на полу пансионата для аутистов. Вернее, на матрасе, который он стелил между шершавой плиткой кухонной зоны и ковровым покрытием общей гостиной. Поэт сравнивал сон с океаном, в котором тонешь. Петр вынырнул из мелководья даже не сна, а скорее тошного оцепенения. Как тина, прилипшая к ноге, потянулась в реальность мысль: тут есть кто-то еще.

Конечно есть.

Пятеро подопечных, и они могут свободно перемещаться по квартире. Петр, здешний ключник, следил, чтобы ребята не покинули пределов пансионата, запирал канцелярию, кухонные ящики, кладовую и холодильник, но не двери спален. Либор, мучимый ночными кошмарами, вскакивал несколько раз за ночь и просил, чтобы ассистент снова и снова укрывал его одеялом.

Так что, безусловно, дурень, здесь кто-то есть.

Петр вмял затылок в жесткую подушку. Не нужно было сверяться с мобильником, чтобы установить, что проспал он от силы час. В конце коридора, в прачечной, гудела стиральная машинка, запущенная около десяти. Он лег ближе к полуночи, утихомирив Гектора. Режим «Гигиена» – это негромкий трехчасовой концерт в исполнении японской техники.

Но музицировала не только стиралка. Весь дом, обретший свой барочный облик в семнадцатом столетии – и три века перед тем носивший готический прикид, – ночами устраивал звуковое шоу. Водопроводные трубы урчали, как желудок пробуждающегося вурдалака. Периодически что-то булькало в сливе рукомойника. Скрипели, принимая удобные позы, половицы. Обострившийся слух Петра улавливал даже тиканье часов за запертыми дверями канцелярии. Проработав в пансионате год, он не сумел привыкнуть к ночным сменам. Час забытья – это весьма хороший результат.