Книга Кровавые легенды. Русь, страница 173 – Александр Матюхин, Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич, и др.

Ему приснилось, словно он на почте, почему-то ночью. Лунный свет проникает в помещение сквозь открытые жалюзи. Пол усыпан порванными резинками, красными и зелеными. Отдел Ильи безлюден, но за стеллажами раздается монотонный стук: незримые почтальоны ставят печати на конвертах и документах. Илья рассортировал корреспонденцию по полкам с номерами подъездов, окольцевал каждую стопку резинками и теперь грузит письма в тележку. Шкаф пустеет, но стоит моргнуть… отвести взгляд… и полки вновь наполняются письмами. Их сотни, тысячи, бумажные сталагмиты растут к высокому потолку. Конверты сыплются на пол.

У работы почтальоном были свои бонусы. Талоны на еду. Декольте секретарш и бесплатные леденцы на ресепшенах фирм. Возможность погладить выбежавшую из квартиры собачку. Вафли, которыми угощала пани Григорова, и сто крон чаевых, которые исправно выделяла из своей пенсии пани Ногинкова.

Все остальное было сплошным недостатком. Зарплата, график, нагрузки, хаос в тележке и в дополнительном рюкзаке, когда вынужден обслуживать и свой, и соседний районы, чертовы таблицы, никак не желающие сводиться к верному количеству выданной и уложенной корреспонденции, дождь, когда нет третьей руки, чтобы нести зонт. А главное, само отделение почты с его плесенью, сумерками и странноватыми обитателями.

Илья укорял себя за высокомерие, но он действительно с трудом представлял коллег вне почтамта. Они определенно не ночевали под столами. Сдав ключи от подъездов, тревожные кнопки и заполненные «уделаки», рассортировав письма на завтра, расписавшись и переодевшись «в гражданское», они шли домой. Но фантазия отказывалась рисовать Карела, ужинающего с супругой; пани Веселу, нянчащую внуков; Ленку, веселящуюся с подружками. Делающими что угодно, кроме монотонной работы. Только словачку Божедару он встретил однажды на улице, выгуливающую пса, поздоровался, но Божедара то ли не услышала, то ли сделала вид. Без униформы она выглядела еще более потерянной, чем обычно, и пес был ей под стать: старый плешивый чихуахуа.

«Я несправедлив к людям, – думал Илья. – Сам-то чем занят после работы?»

По вечерам он валялся мешком, с ноющей спиной. Поглощал безмозглые юмористические шоу: на книги и фильмы не оставалось ресурсов. Засыпал в десять и был счастлив, если, проснувшись среди ночи, обнаруживал, что спать еще целых два или три часа. Будильник вышвыривал из теплой кровати в туалет, ванную, на кухню. Илья пил крепкий кофе, выкуривал две сигареты, думал, что в это время они с Викой только ложились спать. Он бросал в пакет термос с чаем, холостяцкие сэндвичи и батончики и плелся по темному пробуждающемуся городу. Мусорщики волокли к желто-зеленым машинам баки, он думал перепрофилироваться в мусорщики, обещал себе сегодня же возобновить рассылки резюме, но вечером ни на что не хватало сил, кроме сигарет и юмористов, которые выжимали из него улыбку – как грязную воду из половой тряпки.

Он начал разговаривать с почтовыми ящиками.

— Пан Неедл… так поешь. У тебя же рядом есть пани Супова. – И все в этом духе. Или не глядя швырял к корреспонденции, не нашедшей адресата, конверт, предназначенный Гнок Дун Трэну: привык, что вьетнамцы редко подписывают ящики; поднимал глаза и видел среди криво выписанных чешских фамилий золотую табличку с выгравированной фамилией пана Гнок Дун Трэна. Тогда Илье приходилось приносить ящику извинения.