Книга Функция: вы, страница 340 – Юлия Домна

Ариадна опустила голову и замолчала. Я не сразу понял, что она смотрела на наши руки, потому что, вцепившись как обычно, я даже не подумал, насколько ей это было нужно.

— Извини. – Я отдернулся. – Ты же… Извини.

— Ничего. – Она рассеянно размяла кисть. – Я не против, но тебе самому потом будет хуже.

— Ариадна… – выдохнул я без какой-либо цели.

Но она истончила губы, думая о своем, и за меня, конечно, тоже.

— Я не хочу, чтобы ты пострадал, выбираясь. Но на этом все. Не пытайся спасти меня и остановить его. В самом крайнем случае убейте меня. Ничто так не ограничивает информацию, как носитель, верно, но синтропу нужна хотя бы одна живая функция. Без меня, без привязки к реальному телу Стефан долго не продержится, и…

— Ариадна. Блин.

Я отвернулся и, поднявшись, вышел в проход.

— Я сделаю все, что в моих силах. Но не надо меня убеждать, что убить тебя – значит кого-то спасти. Я принимаю твое право на смерть, но никогда, – слышишь? – никогда не потеряю надежду убедить тебя жить. Даже если на это у меня минут сорок.

Она хотела что-то возразить, но не стала. Потому что мне тоже было что возразить.

— Меньше, – вздохнула только. – Почти приехали.

Я кивнул, припав к поручню.

— Тогда я начинаю.

* * *

Ключ заедает и не проворачивается. Не заперто, понимает она. Толкает – и петли, прокручиваясь, скрипят на весь подъезд, чтоб за каждой дверью, сука, знали: в сорок седьмую возвращаются в пять утра.

Она пытается повесить куртку. Та падает мимо крючка. Ах, ну да, вспоминает она. Руки из жопы, сорвана петля. Она шарит по стене, бьет мимо выключателя, но инерция выпитого и выкуренного такова, что ее заносит от каждого движения, и спотыкаясь, она приваливается к косяку.

— Мать. – Сползает на пол. – Спишь?

Ворочаясь в грязи, она сгибает колено и пытается расстегнуть сапог. Застежка тупит. Она дергается, рывком освобождая ногу, желая услышать если не треск костей, то хотя бы молнии и заношенной до изнанки финской кожи.

— Мать, сука, – швыряет по коридору вместе с сапогом. – Чего дверь опять нараспашку? Мало тебе прошлого раза, да?

Нашаривая дверную ручку, она напрягает колено, упирается стопой в пол. Отработанный годами прием по самовытаскиванию из говна за волосы. Выпрямляясь, она припадает на босую ногу и бредет, постукивая вторым каблуком, по длинному черному коридору.

— Мы же такие богатые, сука, – заглядывает она на разгромленную кухню.

— Нам ничего же, нахрен, не нужно. – Проверяет амбарный замок на двери в свою комнату.

— Пусть хоть толчок свинчивают, поссымся под себя. – Встает у спальни в конце коридора.

Дверь приоткрыта. Гудит ультразвук. По телевизору разливается синева оборванного сигнала. Она знает, что ее психованную мать корчит от таких звуков. Как всякую больную, исходящую на пену тварь.

— Мать, не спишь? – спрашивает она и берется за ручку. – Имей в виду, если ты опять попыталась вскрыться, я позвоню в психушку. Меня задрало каждый раз отмывать квартиру от тебя и твоих…

Она заходит в привычный дух лекарств и алкоголя. С толикой облегчения не улавливает примесей крови. Мать лежит на дальней половине кровати, отвернувшись к окну. Неисправная синь множит над ней паранормальные тени. Она проходит мимо телевизора, но не выключает его, в раздражающем свечении желая засвидетельствовать чистые руки и оборзевшую матушку. Она обходит кровать и наступает на осколки. И думает: сука. Потому что видит не только их. Под осколками лежат таблетки. Они разные, но в основном белые, в основном маленькие и рассыпчатые, чтобы их было удобнее дробить до нейролептических крошек. Она поднимает голову и видит на тумбочке развороченную аптечку. Она знает, что их многолетних, ни хрена не помогающих запасов хватит прикончить роту солдат.