Книга Функция: вы, страница 28 – Юлия Домна

— А если он будет делать только хуже?

— Но он же не отказал? Согласился помочь?

Я сдавленно кивнул. Мару выпрямился и, соединив руки перед лицом, прямыми пальцами к небу, сказал:

— Вот тебе пища для размышлений. Забирая нас, Дедал разрушает все наши связи, но на близкородственные уходит в три раза больше времени, чем на остальные. Это почти не зависит от эмоциональной окраски и степени реальной близости. Как думаешь, почему?

Я слабо улыбнулся.

— Лекция в два часа ночи?.. Мигрень и правда делает из тебя сверхчеловека.

Мару, посмеиваясь, покачал головой:

— Кровное родство – физиологическая форма связи. Она единственная порождена не разумом, но генами, задолго до того, как жизнь осознала себя. Система эмулирует генетическую информацию сообразно ее оптимизирующему потенциалу, и родство, насколько можно судить, считается одним из эффективных инструментов. Поэтому неважно, что Криста и ее отец думают друг о друге: если понадобится, система использует их родство по полной, даже если они оба от этого завоют. Эту связь невероятно сложно разрушить…

— Но все-таки можно, – напомнил я. – Иначе Дедал не забрал бы Ариадну, чтобы спасти ее мать.

Мару снова вздохнул:

— Ты прав. Дедал не забирает нас взамен тех, с кем мы связаны. Иначе здесь был бы совсем другой контингент. Но случай Ариадны только подтверждает общее правило, и ты это знаешь.

Я рассеянно вернулся к пустой дороге:

— Знаю? Правда?

Разве мы говорили об Ариадне вот так, любуясь улицей, попивая кофе? Как о Кристе, или Минотавре, и бог знает ком еще. Ведь для разговоров нужны какие-то мнения, выдаваемые за факты, недосказанности, порождающие домыслы. А мы до сих пор не могли даже определиться, жива ли она или мертва; оставалась ли человеком, личность которого еще можно было вернуть, или окончательно превратилась в донорское тело для своей контрфункции.

Я сжал пальцы, а они не сжались: больная рука начинала слабеть.

— Минотавр звонил, сказал готовить ей место, – продолжил Мару, как всегда угадав ход моих мыслей. – Я тут прикинул, не рано ли? Или у него созрела очередная всеразрешающая раскладка сигнатур?

— Не знаю. Утром мы едем в Эс-Эйт. Что-то насчет катализатора.

Конечно, помня об этом, стоило ложиться сразу после «Улисса»; укрыться двумя одеялами, тупо попялиться в стену и провалиться в сон просто потому, что там у меня еще были дела. Но я не смог. Даже на секунду не зажмурился. В голове трещало, как эта вывеска напротив: грозя вот-вот замкнуть и перегореть, рассыпавшись искрами, пока Ариадна молча читала у окна.

— Опять исчезнешь? – мягко спросил Мару. – Ты ведь знаешь, необязательно уходить из лабиринта, чтобы тебя не нашли.

Я улыбнулся:

— Знаю. Но обычно я просто смотрю кино.

— О, конечно, как скажешь. – Он похлопал меня по колену и поднялся на ноги. – Кино – это, вообще-то, здорово. Давненько там не был. Может, позовешь с собой разок?

— С удовольствием. Только чур в ноябре.

Потянувшись, Мару подхватил сумку, и меня обдало запахом знакомого одеколона. Из тех, который придумали лет сто назад: очень стойкий и простой. Он поглядел на меня сверху вниз, внимательно и без украдки, – взглядом, на который всегда хотелось ответить. И не просто так, а чем-то правильным, прилежным, оправдать его бесконечное терпение и веру в людей. Если Минотавр в первые годы поигрывал в моего приемного отца, когда ему хотелось, от губительной скуки, и злости, и желания кому-то что-то доказать, то Мару, ничего не обещая, просто был рядом и уже этим давал очень многое.