Книга Функция: вы, страница 180 – Юлия Домна

Лаборатория привычно вспыхнула: полотном связей, океаном маркеров. Но даже когда они осы́пались, я продолжил видеть ошеломительно много всего. Комната кишела массивами. Идеями. Развертками. В других местах я почти не различал движение информационных потоков, но здесь они сияли как автомобильные фары, сфотографированные с большой выдержкой. Как обращенный в материю свет.

Подложка физического была такой тусклой, что я не сразу вспомнил, зачем активировал уджат. Потом Ариадна сказала: искра.

Сказала:

— Поведенческая стратегия, чаще всего вытесненная…

И по центру отлитой в золоте гениальности я увидел червоточину.

В нее упало зернышко – искра – и, проклюнувшись, пустило черный росток. Я сразу узнал его: боль. Только боль не имела просвета. Совпадение воль, говорила Ариадна, рассыпая все больше зерен. Невозможность разрешения, продолжала она, и оболочки их лопались, высвобождая крошечные, похожие на пальцы стебельки.

Я смотрел на микрокосмос Мерит Кречет и видел многолетнюю плантацию с трудом сдерживаемой боли.

— Второму предикату нужно условие, чтобы разрешиться. Нам неизвестно какое. Но человек остается синхронизирован с атрибутом, пока хочет того же.

— Да, – задумчиво откликнулась ученая. – Я понимаю.

О, она действительно понимала.

— Черт… – простонал я.

Уджат заглох. Лак Бернкастель рассеянно взглянул в мою сторону. Вот поэтому – поэтому! – я терпеть не мог использовать его на людях.

— Можно я вмешаюсь? – безнадежно спросил я, опускаясь на стул.

Ариадна повернулась. Что она увидела: как я собирался с силами. Как не хотел выламывать замки чужих секретов ее бестактными вопросами, что обязательно случилось бы, поделись я увиденным с ней.

Мерит Кречет насмешливо прищурилась. Теперь, зная правду, я не мог не заметить, как умело она маскировала за усмешкой и снобизмом свои истинные чувства.

— Из слов господина Гёте… Я понял, что у вас умер ребенок… Это самое трагическое, что случалось в вашей жизни?

Ученая окаменела. Она не ожидала от меня такого. Но кто вообще ожидал.

— Прошу прощения, – искренне добавил я. – Это правда имеет значение.

Пару секунд ее здесь не было. Затем мы услышали сухое, безличностное:

— Это было очень давно. Но да.

— И для Юрия Пройсса… Гибель его жены и ребенка была самым трагическим событием в жизни?

Мерит Кречет сощурилась. Здесь оказалось больнее.

— А сам как считаешь?

Я заломил себе палец под столом.

— В таком случае… качественное изменение ваших личностей случилось примерно в одно и то же время? Как только появилась искра?

Это звучало как обвинение. Но я знал, что был прав. В одиночку Юрий Пройсс еще мог оказаться жертвой личных депрессий и маний, но две плантации боли, дающие многолетние всходы, не могли быть совпадением. Я знал, что́ видел: мысли об искре ускоряли все процессы в ее микрокосмосе. В ее разуме. В ее жизни.

— Ну, – вздохнула ученая и развела руками. – Что-то вроде.

Она не злилась. Даже, кажется, не была удивлена. В отличие от Романа Гёте.

— И ты туда же? – сухо промолвил он. – Разве человек науки не должен быть выше всей этой чуши про «хочу того, не знаю чего»?

— А тебе никто не говорил, что ты переоцениваешь человеков науки? И потом, сколько мы знакомы, Роман? Восемь? Десять лет?

— Хочешь сказать, в пятьдесят пять придури было меньше? Сомневаюсь. Ты здорова, лиса. Отшиблена на всю голову, и ею же здорова.