Книга Функция: вы, страница 112 – Юлия Домна

— Сознание… – прошептал я.

— Сознание… – вторила функция, – …наименьшая часть. К тому же боль, столь встревожившая вас, без рецепторов, как и все прочие физиологические реакции, останется в недифференцированном состоянии. Речь об электрической активности. О процессах феноменальной мощности, именуемых жизнью. Цифры могут показаться незначительными в пересчете на макрореалии, но только потому, что человек не понимает, как использовать жизнь и разум в качестве энергетического ресурса. Искра позволяет их отделить, вычерпнуть из декомпозированной плоти и перераспределить по нужным каналам.

У меня руки закололо от мурашек, едва я повторил ее слова про себя. Декомпозиция живого существа… Это могло стать орудием изощренного убийства.

— Мысль – орудие убийства, преемник.

Я вздрогнул. А госпожа-старший-председатель продолжила:

— В мире, стремящемся к распаду и разрушению, где виды усложняются, чтобы неизбежно умереть, декомпозиция – наш уникальный шанс скорректировать изъяны самых фундаментальных структур. Не сегодня. Но однажды.

— Как вы собираете все обратно? – спросила Ариадна. – Физически.

— Мы не собираем. В этом нет необходимости. Сырья для ядра-тау хватит на долгие годы.

— И что это? Что декомпозирует ваша искра?

Госпожа-старший-председатель подалась к столу, и в полотне ее распавшихся волос, как в гобеленах, сверкнули тонкие серебряные нити. Совершенно седые.

— Меня.

Я молчал. Я не мог это представить. Я просто не знал, что́ представлять.

— Иными словами, – продолжила Ариадна, – искра декомпозирует систему. Посредством вас.

— И даже вас – посредством меня. Каждый выполняет свою оптимизирующую функцию.

— Это плохо, да? – спросил я у Ариадны.

Та не ответила. Она вглядывалась в черты перед собой, юные, под стать телу, но вековые, как у античных скульптур, и искала в них то утаенное, не облаченное в слова межстрочье, что заменяло ей интуицию и живой ум.

— Значит, вы поможете нам узнать, кто пытался убить Минотавра, прочитав письмо декомпозитора? – промолвил я. – И все?

Не сводя с Ариадны взгляда, функция кивнула.

— Но о чем оно? О происхождении искр? О том, где последняя?

— В том числе, несомненно.

— Вы уверены, что оно в лабиринте?

— Да.

— Нет.

Ариадна поднялась с дивана и повторила:

— Нет. Мы не согласны.

— Мы? – без выражения уточнил я, потому что никакого «мы» сейчас не было.

— Если Стефан отказался исполнить волю Минотавра стать его преемником и не принес вам письмо, значит на то были причины. Я не могу игнорировать их.

А, ну да. Это«мы».

Самым задевающим в ее словах было даже не то, что Стефан продолжал решать за всех с того света. А то, что я был готов его послушаться. Потому что и в упрямом, вымарывающем имена чужом молчании, и в спотыкающихся об Ариадну ностальгических беседах сквозило единодушное согласие: Стефан был умен. И знал больше, чем кто-либо. Все понимали почему. Я тоже понимал почему. Я видел его атрибут, да, всего однажды – но в действии; и если Стефан использовал канопус на письме декомпозитора (то есть на копии письма декомпозитора), значит он принимал решение, зная о письме все.

— Вот как. – Госпожа-старший-председатель повернулась ко мне. – Полагаете, ваш предшественник отказался от имени Минотавра, чтобы защитить письмо?

Из юной девушки на меня глядела равнодушная непобедимая вечность. Я вывернул себе палец – и не отвернулся. Я спасал человека, который мне этого не простил бы.