Книга Драма на трех страницах, страница 59 – Андрей Буровский, Валерий Казаков, Ольга Кузьмина, и др.

— Мама, мама… она умерла?

— Нет, я только засну. Очень хочется спать…

Сон был красен, как кровь, и солёный, и острый на вкус. В нём был тонкий, пронзительный звук, и прозрачные стены пробирки, и…

…башня, старуха, проклятье…

— Вирус Эбола, — сказала старуха. С громкой, грозною тростью стояла она у стола, и смотрела — на безвольную, мёртвую свинку на нем. И на кровь, что стекала с иглы.

— Осторожней, дитя, когда будешь менять этот шприц.

Да, ты очень внимательна, знаю. Да, ты всем лаборанткам пример… — Старуха осклабилась. Руки её были в трупного цвета перчатках. — Только… — Старушечий взгляд помутнел. — Сказка вечно не длится. Сказка когда-нибудь кончится… мне ли не знать. Осторожней, принцесса. Я была очень долго с тобою… пора уходить.

И ушла, опираясь на трость. Дверь закрылась за ней, и пришла тишина — накаленная, алая.

— Срочно! — тонко скребли голоса. — В изолятор её! Наблюдаем… Возможно…

…она просто уснёт, уколовшись иглою…

Уснёт.

А потом сон исчез, точно сдёрнутый ветром, растаял, осел паутиной и пылью. Только красная, жгучая боль. Только кровь

— на платке, на подушке, повсюду. Только тонкое жало иглы.

— …умирает… — шептало вокруг, — не поможем… — шептало.

Точно эхо от стен. Отдалённое, серое эхо.

…Принцесса спала. Май, печальный, ярился грозою над башней. В черном, мертвенном небе цвели невозможные молнии.

Их неистовство было пустым и напрасным.

…Спала, в кружевной колыбели. И сон ее был бесконечно глубок.

_______________________________________________________

Антонина Преснякова — лаборантка центра «Вектор». Работала с особо опасными вирусами. Пятого мая две тысячи четвертого года, замочив в хлорамине шприц, которым забиралась кровь из сердца морской свинки, решила закрыть этот шприц защитным колпачком. Уколола руку, заразившись лихорадкой Эбола. Через две недели, девятнадцатого мая, умерла в боксе интенсивной терапии центра «Вектор», несмотря на оказываемую медицинскую помощь. В короткий период улучшения к её изолятору приводили сына и дочь, которых она видела через окно.

Зойке было семь, когда отец поставил во дворе новые качели.

Он только вчера вернулся из морского рейса и по всем правилам должен был сидеть за праздничным столом в окружении друзей и родных. Но вот ведь, все утро провел под большим абрикосом: вкапывал в землю тяжеленные металлические трубы, прилаживал сиденье к цепям, свисающим с крепкой перекладины.

Зойка ходила вокруг — мелкая, любопытная, — и старалась сунуть нос в каждый этап творящегося для нее чуда.

— Папка! А досочки я хочу зелёненькие!

— Выкрасим, воробей. Сделаем хоть зелененькие, хоть оранжевые — любые, какие скажешь.

— А во-о-он та штука точно выдержит?

— Ну, привет. Зря я, что ли, столько времени с ней возился?! Конечно выдержит, куда денется.

Соседи то и дело подходили к упрямому мастеру и звали его «на рюмочку за приезд». Но тот только головой мотал и отшучивался. Зойка изо всех сил пыталась удержать на лице спокойствие, но выходило у нее из рук вон плохо. Гордая улыбка прорывалась наружу, как весенний цветик: «Вот так вот! Мой это папка, а не ваш!»

— Ну что, опробуем? — наконец усмехнулся отец. — Садись!

И Зойка уселась, нетерпеливо сжав в ладонях две холодные цепи.

Мир вздрогнул и поплыл у нее перед глазами. В лицо ударил душистый летний ветер, сбил панамку и растрепал волосы. А над головой, там, где тяжелые звенья соединялись с перекладиной, протяжно скрипнул металл.