Книга Подари мне второй шанс, страница 48 – Майарана Мистеру

И формула перестала сходиться.

Женщина из этой формулы не топит собственный выигрыш. Не сдаёт дом, в который вложила себя. Не сидит напротив меня с прямой спиной и не говорит сухим голосом «отец мне дороже мужа». Я допрашивал сотни людей и сам вру профессионально, поэтому чужую правду слышу с одной фразы. Она говорила правду. Неполную, обрезанную по краям, но правду.

Эта нестыковка меня и злила. Я не люблю того, чего не понимаю.

Холт вошёл без стука, что означало одно — дело.

— К вам посетительница, господин комендант. Леди Корнелия Эшфорд. Настаивает.

— По какому вопросу?

— Не говорит. При ней шкатулка.

Что лежит в шкатулке, я понял раньше, чем она переступила порог. Если к дракону приходят без предупреждения, наедине и с малой окованной шкатулкой в руках, значит в шкатулке лежит его собственная чешуя.

В хрониках моего рода таких приходов записаны десятки, и все на одно лицо. С чешуёй не приходят благодарить. С ней приходят просить, и приходят в худший день своего дома.

Корнелия Эшфорд вошла прямо, села, куда указано, и спину держала так, будто это она меня вызвала. Крепкая порода. Сын против неё жидковат. Она переждала положенную паузу, открыла шкатулку и повернула её ко мне через стол.

Чешуя лежала на синем бархате. Моя. Отданная за ночь, ушедшая после свадьбы в род, как положено, и вернувшаяся ко мне в окованной шкатулке, не пробыв в чужом роду и года. Я смотрел на неё и испытывал чувство, которому не было приличного названия.

— Мне известен закон чешуи. — Она смотрела не на чешую, а на меня. — Право одной просьбы к вручившему. Я пришла воспользоваться этим правом.

— Право принадлежит роду Эшфорд.

— Я и есть род Эшфорд. — Она сложила руки. — Тридцать лет я держу этот дом. Всё, что в нём есть, прошло через мои руки.

Я ждал. Формулировка просьбы делает просьбу. Так учат у нас с детства: дракон исполняет сказанное, а не задуманное, слово в слово, и горе тому, кто формулирует второпях.

Корнелия не спешила. Дом обложен, сын под вопросами, пристань молчит, но заговорит, и всё это она знала не хуже меня. Потом она наклонилась вперёд и выложила своё, заранее продуманными словами.

— Я прошу неприкосновенности для себя. Что бы ни открылось в деле, которое вы ведёте, чем бы оно ни кончилось для кого угодно, меня не коснётся ни арест, ни суд, ни приговор. Такова моя просьба.

Для себя. Не для дома, который она держит тридцать лет. Не для сына. Не для внука, которому и месяца нет.

Слово «род» она употребила, чтобы обосновать право, и выбросила его, когда дошло до сути.

— Формулировка принята. Чешуя разряжается просьбой. Подтверждаете?

— Подтверждаю.

Я накрыл чешую ладонью. Старый жар прошёл от неё вверх по руке и погас. Пластина посерела, будто из неё вынули ночь, которой она была оплачена. На синем бархате остался красивый кусок хитина.

— Ваша просьба принята и исполнена. Слово рода де Варг. В этом деле вы неприкосновенны для имперского правосудия, леди Эшфорд. Что бы ни открылось.

Она выдохнула одними ноздрями, коротко, но я услышал. Потом поднялась, оправила юбки и пошла к дверям, унося пустую шкатулку, и у дверей обернулась.

— И вот ещё что, господин комендант. — Голос у неё был почти домашний. — Сына, когда до этого дойдёт, берите первым. Он слаб и наделает глупостей.