Книга Подари мне второй шанс, страница 42 – Майарана Мистеру

Пусть только попробуют, папа. В этом доме тебе пока рады. Я задумчиво повторила это «пока» в мыслях и запретила его повторять в отношении отца.

Брандт на последнем осмотре задержался до неприличия.

Он слушал моё сердце, потом сердце Тео, через рожок, хмурился и слушал снова, и я успела похолодеть, пока он не выпрямился.

— Сильное сердце, — сказал он. — Редкой силы, я бы сказал. В отца, надо полагать.

— В деда, — сказала я. — У нас в роду все голосистые и живучие.

— Ну, пусть в деда. — Брандт убирал рожок в футляр и на меня не смотрел. — Готовьтесь со дня на день, леди Эшфорд. Такие не засиживаются.

Он откланялся, а я осталась сидеть с ладонью на животе. В отца, надо полагать. Полагайте в деда, лекарь. Всем будет спокойнее, и вам первому.

Снег сошёл, дороги развезло и подсушило, река вздулась и тронулась. По ночам было слышно, как далеко на нижней дороге трещат льдины.

А в свою ночь, с четверга на пятницу, со двора, как заведено, ушли подводы. Я не караулила у окна, слово есть слово, но колёса слышала сквозь дрёму. Гружёные, тяжёлые, к пристани, к весенней воде.

Обратно они не вернулись.

Утром я поняла это по конюшне: двор стоял пустой наполовину, конюхи собирались кучками и расходились, завидев экономку. К полудню в доме уже никто не работал, все шептались. А после полудня, впереди всех вестей, к нам ворвалась баронесса Клов.

Её не звали, и принимать гостей мне в моём положении не полагалось, но баронессу это не остановило ни на крыльце, ни в дверях.

— Деточка! — Она упала в кресло, не сняв накидки. — Вы слышали? Нет, вы слышали⁈ Пристань! Всю пристань оцепили ночью, никого не впускают, не выпускают! Баржи вскрыли, а там… — она понизила голос до сдобного ужаса, — железо! Горы железа, всё без клейм! Весовщиков взяли прямо из постелей, приказчиков взяли, обе конторы опечатали! Мой Готфрид сам видел, как молодого Сольца вели в цепях, среднего, который заикается!

Я сидела, сложив руки на животе, и слушала, и лицо у меня было испуганное и глупое, самое подходящее к таким новостям лицо. Испуг мне почти не приходилось играть. Одно дело писать письмо и опускать его в кованый ящик. Другое дело слушать, как оно сказывается на живых людях, пусть трижды виноватых.

— А чьё железо, говорят? — спросила я.

— В том и дело, что молчат! — Баронесса всплеснула руками. — Всё Надзор, всё тихо, все бумаги увезли к коменданту. Готфрид говорит, теперь пойдут по цепочке, как по нитке, и одному небу известно, у чьих ворот эта нитка кончится.

Она посидела ещё, выпила две чашки, пересказала всё по второму кругу и умчалась сеять дальше.

Я осталась сидеть. Нитка, баронесса, кончится у наших ворот, у дальнего амбара с воронёным замком. Вопрос был только в том, как быстро Надзор пожелает её смотать. И что успеет сделать мой муж за это время.

Мой муж успел исчезнуть.

Он уехал верхом ещё до баронессы, до полудня, и вернулся только к следующему вечеру, серый, постаревший на десять лет, в заляпанных грязью сапогах. За ужином он не ел, пил воду, как больной, и один раз, потянувшись за хлебом, промахнулся мимо корзинки.

— Дороги совсем дурные, — сказал он в пространство. — Съездил впустую.

Куда он ездил, он не сказал, а мы с Корнелией не спросили, каждая по своим причинам.

Ночью из трубы кабинета шёл дым. Я видела его из своего окна против луны. Утром горничная, чистившая камины, жаловалась экономке, что в кабинетном дымоходе гарь и хлопья, будто жгли целую канцелярию.