Книга Подари мне второй шанс, страница 32 – Майарана Мистеру

Последнее пришло в четверг, толстое, с довеском. Отец вложил в него рисунок, план детской, которую затеял устроить у себя, чтобы внуку было где жить, когда станет гостить у деда. Детская была нарисована с окнами на юг и с камином, и напротив камина отец надписал: «кресло моё, не трогать».

Я смеялась, читая, гладила пальцем это «не трогать» и обещала себе, что Тео будет сидеть в этом кресле у деда на коленях, чего бы это ни стоило нам всем.

Ответ я начала сочинять сразу, ещё с письмом в руках. Одобрю окна на юг, потребую подушку для кресла и предупрежу, что внук будет голосистый, в деда.

А потом дочитала до конца.

В самом низу, после подписи, стояла приписка, тесная, будто её вжимали в оставшееся место:

«Да, вот ещё новость. Люциан прислал мне к празднику ящик южного вина, с письмом любезнейшим. С чего бы это он меня так полюбил, как считаешь?»

Ответ отцу я переписывала трижды.

Про детскую вышло легко. Окна одобрила, подушку для кресла потребовала, про голосистого внука предупредила. А потом четверть часа сидела над чистой строкой и подбирала слова для главного, чтобы они выглядели неглавным.

Вписала между шуткой про Фелму и поклоном полковнику. «Вино южное к нашим зимам капризно, вы бы не спешили его открывать. Пусть отстоится до лучших времён».

Пустяк. Хозяйственная забота, каких в письме дюжина. Отец прочтёт и хмыкнет. А потом перечитает, потому что за всю жизнь я не написала ему про вино ни слова, и задумается, с чего бы дочери, не отличающей кларет от уксуса, давать погребные советы.

Письмо я, как заведено в этом доме, отдала незапечатанным. Печати здесь ставил Гривс, у себя в буфетной, и никто не говорил вслух, что бывает с письмами между моим бюро и его сургучом. Я и не спрашивала. Я просто писала так, чтобы чтение было приятным для всех.

Больше в конверт вложить было нельзя. Оставалось верить, что наместник, двадцать лет читающий прошения между строк, умеет читать и скрытые послания дочери.

Новость про коменданта принесла баронесса Клов, вместе с метелью и золовкой.

Она едва дала себя раздеть, так спешила. Уселась, приняла чашку и выложила с порога, торжествуя каждым словом. В соседней провинции взяли контрабандный обоз, ночью, на дальнем броде. Железо без клейм, полные сани. А при возчиках оказался боевой артефакт, запрещённый, из старых, и кто-то из них успел его разрядить. Представьте себе, душа моя, в самого коменданта. Выжгло полгруди, у всех на глазах.

Чайник у меня в руке дёрнулся, и кипяток пошёл мимо чашки, на поднос.

— Ах ты ж, — сказала баронесса. — Не пугайтесь так, деточка, вам нельзя.

— Простите. Рука соскользнула.

— Да что дракону сделается, — махнула золовка. — На них заживает, как на кошках. Говорят, он на ногах устоял и тем же вечером сам допрашивал возчиков.

— Три дня всё же отлёживался, — со знанием возразила баронесса. — Мне писали, три дня. Простого человека от такого хоронить нечего было бы. Столица гудит.

Дальше они спорили, откуда у возчиков артефакт, какого он был роду и сколько дней отлёживаются раненые драконы, а я разливала отвар по новой и следила за своей рукой, как за чужой. Рука больше не дрожала. Молодец, рука.

Мне-то что. Ранили и ранили, на нём заживает. Обычная новость из чужой жизни, из столицы, за три сотни вёрст отсюда.