Книга Любимая женщина офицера, страница 22 – Ира Орлова

— Я съезжу в родной город. Закрою все вопросы с командованием, с документами. С ней. Я всё это закончу. Быстро. И сразу вернусь к тебе.

Я смотрю на него, и вдруг меня прошибает холодная, ясная мысль. Я ему не верю. Не потому, что считаю его лжецом. А потому что… это невозможно.

Мир так не работает. Нельзя просто «закрыть вопросы» с прошлым, которое стоит у тебя на пороге в виде живого человека.

Слишком многое изменилось.

Наш мир… он был как красивый мыльный пузырь, который мы выдували в тишине больничных палат и нашей маленькой квартиры. Хрупкий. Почти нереальный. И сейчас он лопнул, оставив на губах только горький привкус.

Я делаю глубокий вдох.

— Конечно, – говорю я на удивление спокойно. – Езжай.

Он всматривается в моё лицо, пытаясь найти подвох, тень истерики или скрытой угрозы.

— Я буду ждать, – слова выходят ровными, правильными. Так должна говорить женщина, которая верит своему мужчине.

Но внутри… внутри выжженная пустыня. Ни капли веры. Ни единой искорки.

Я уже вижу, как эта поездка затянется, как Ника найдет тысячи способов не отпустить его, как суды и обязательства свяжут его по рукам и ногам. Он не вернется ко мне. Никогда...

Егор облегченно выдыхает. Будто я только что сняла с него петлю. Подходит, берет моё лицо в свои большие, теплые ладони и быстро, почти лихорадочно целует в губы.

Так целуют перед прыжком в бездну. Отчаянно и торопливо. Как будто боится, что я передумаю прямо сейчас.

— Я скоро, Надюш. Я очень быстро.

Я не отвечаю. Просто смотрю, как он отстраняется и уходит, полный решимости «всё исправить».

Дверь закрывается. Эхо его шагов затихает в подъезде.

И только тогда я сползаю по стенке на пол. Закрываю лицо руками, чувствуя, как горячие, невыносимо горькие слезы наконец-то прорываются сквозь плотину моего спокойствия.

Я плачу не потому, что он ушел. А потому, что знаю, что тот Егор, которого я любила никогда не вернется. У него теперь дочь, бывшая, проблемы и нет в его насыщенной жизни мне места...

Чай в кружке давно остыл. Я не сделала ни глотка. В горле стоит такой ком, что даже воздух проходит с трудом.

— Да ты хоть попей, Надь... – тихо говорит Оля. Она осторожно забирает у меня кружку, выливает холодную жижу в раковину и подливает свежего чая. – Ну нельзя же так... Себя изведешь.

Я машинально киваю, но пальцы не разжимаются. Я сижу, уставившись в поверхность стола, изучая каждую царапинку на клеенке. Как будто если смотреть достаточно долго и сосредоточенно, мир вдруг сжалится и объяснит мне, в какой именно момент всё рассыпалось в прах.

— Как же так-то… – вздыхает Оля, присаживаясь напротив и подпирая щеку рукой. – Ну вот как оно всё так вывернулось?

Я горько усмехаюсь.

— Легко, Оль. Проще простого.

Пять дней. Всего пять бесконечных, вымороженных дней прошло с тех пор, как за ним захлопнулась дверь. Пять дней, которые тянутся медленнее, чем месяцы в госпитале под обстрелами. Тогда была надежда, а сейчас — только пустота.

Пять дней, в которые он ни разу не позвонил. Ни одного короткого сообщения, ни случайного гудка. Абсолютная тишина.

Я тоже звонила. Сначала со спокойным сердцем, уверенная, что он просто занят в штабе. Потом чаще, с нарастающим холодком под ребрами. Потом уже просто… по инерции, как безумная, нажимая одну и ту же кнопку, лишь бы услышать хоть какой-то звук.