Книга Вернуть жену. Без права на прощение?, страница 80 – Ира Орлова

Смотрю куда-то через её плечо. На трещины на мокром асфальте.

— И ещё, — Света вновь пытается затянуться, новый кашель, глаза слезятся то ли от дыма, то ли от эмоций. — Ты её всё время «любя» держал на поводке. Деньгами помогал, к маме заглядывал, даже с операцией помог. Был её негласным, бесплатным, круглосуточным ангелом-хранителем. Опекал издалека, не давал самой ничего сделать. Не дал ей шишек набить. Она ведь даже не знает, как это не под твоей защитой, как это самой. Ты из лучших побуждений сам себе оказал медвежью услугу. Вот и ненавидит. Потому что не дал ты ей свободы — ни тогда, ни сейчас. И не отпустил. И не удержал. Этот твой коронный полуметр: «я всё решу» и «я исчезну, чтобы тебе было легче». Ни то, ни другое. В итоге вы живете в этом липком, удушающем климате, где мазохизм и садизм в одном флаконе. Вы — два танцора, которые не могут ни закончить танец, ни сменить партнёра. Не отпускаете друг друга, только нервы мотаете и жизни не даете — ни себе, ни тем, кто мог бы быть с вами. Вы оба ждёте, что другой волшебным образом исчезнет, чтобы, наконец, вдохнуть. И это самое мерзкое.

Света сжимает пачку в ладони, цветной картон издает жалобный скрип.

— Что с этим делать, спрашивать не будешь. Но я всё равно скажу. Вряд ли еще когда-то решусь на подобный диалог с тобой. Уйди. По-настоящему. Не как ты умеешь — из-за угла подглядывать и помогать. А так, чтобы она реально поняла, что тебя больше нет рядом. Пусть проживёт свою жизнь. Даже если она будет не с тобой. Даже если будет плохо. Иначе ты ей всю жизнь будешь напоминать о том дне. И о том решение, — она бросает на меня быстрый взгляд, — что бегает и тебя «папкой» называет.

Перевожу взгляд на неё. Сам знаю, что на всю жизнь это, что не исправить, что казалось всё просто, а вышло вот так. Но на этом не остонавливается жизнь. Люди из детдома детей берут, родственники погибают, они их детей забирают. Мы могли бы попробовать перешагнуть это, если бы Алиса хотя бы на секунду посмотрела на всё иначе. Не так категорично. Но она не хочет. А я раз приняв неверное решение, не могу убежать, психануть и сказать, что мне это не надо.

— Ты любишь её? — Света спрашивает внезапно, потом сама отмахивается: — Не отвечай. Любишь. По-своему, криво. Но я точно это знаю. Чувствуется это. Порой сотни раз скажут, и не поверишь. А тебе, блин, верю и без твоих слов. Я вот где-то слышала и согласна полностью: если любишь — отпусти. Потому что иногда рядом с любимым так больно, что не дышится.

Света кидает окурок в урну, тот бьется о бок и отлетает к ее ноге. Она прижимает его носком ботинка. Поднимает воротник повыше, словно вдруг вспомнила, что на улице зима. Вздыхает так, что пар белой дугой вылетает изо рта.

— Всё. Я выговорилась. Больше мне с тобой разговаривать не о чем, да и нельзя, — криво усмехается, — я же подруга, мне положено тебя ненавидеть. Но… жалко вас обоих, правда. Я пошла к ней. А ты… сделай уже, наконец, не удобный, а правильный шаг. Вот прям сегодня.

Разворачивается и быстро уходит в зал, не оглядываясь.

Я остаюсь один. Смотрю в одну точку. На те самые трещины на асфальте.

«Если любишь — отпусти», — проще сказать, чем сделать.