Книга Вернуть жену. Без права на прощение?, страница 108 – Ира Орлова

Рядом с ним сияет Лена его невеста. Платье пышное, как у принцессы. Я смотрю на них и где-то под рёбрами щемит так, что хочется одновременно смеяться и плакать.

Музыка стихает, кто-то стучит вилкой по бокалу. Богдан поднимается.

— Ну, — он проводит ладонью по затылку, как делал в пять, десять, пятнадцать лет, когда волновался. — Кажется, время говорить умные вещи.

Смех прокатывается по залу. Я не слышу слов — пока. Просто смотрю.

И думаю о том, сколько лет между тем днём, когда я переступила порог дома Тимура, и этим, когда он стал взрослым самодостаточным мужчиной.

И как я вообще оказалась в его жизни.

После нашего возвращения с моря, все было имнно так как и говорил Тимур. Мы не торопились и сближались постепеноо. И вот настал тот день, когда я переехала к нему.

Я помню, как стояла в дверях кухни, вытирала руки о полотенце и слышала, как в коридоре открылась дверь.

— Богдан, это Алиса, — негромко сказал Тимур. — Ты же ее помнишь? Теперь мы будем жить вместе.

Мальчик посмотрел на меня оценивающе и настороженно. Ни тепла, ни ненависти. Чистый вопрос: «И кто ты мне?»

— Привет, — выдавила я из себя тогда.

Я очень чётко знала, чего не скажу. Ни «я теперь твоя мама», ни «мы новая семья». У ребёнка уже была мама — Настя. Болезненная, сломанная, скомканная жизнью, но всё равно его.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Лежала и думала, как вообщеправильно любить чужого ребёнка. И возможно ли это не отбирая у него право на ту, единственную, что дала ему жизнь.

Мы с Тимуром тогда договорились сразу: никаких подмен понятий. Я не мама. Он никогда не будет слышать от нас, что Насти «как бы не было». Мы не переписываем историю.

Фото Насти висело в коридоре. Богдан часто останавливался возле него, проводил пальцами по рамке. Я слышала, как он шептал иногда: «Мам». И каждый раз внутри что-то сжималось. Смесь ревности, жалости и стыда за эту ревность.

Мы ездили к ней несколько раз. Это было тяжело. Настя смотрела в пространство, иногда узнавая, иногда — нет.

Принятие чужого ребёнка оказалось не кадром из фильма, где ты в один день просыпаешься и говоришь: «Я люблю его как родного». Оно было похоже на длинный, неровный путь.

Я училась помнить, что у него аллергия на клубнику и он терпеть не может, когда макароны слиплись. Что его нельзя щекотать, иначе он вздрагивает, как от удара. Что по вечерам он задвигает штору так, чтобы не было щели, потому что «иначе кто-нибудь зайдёт».

Иногда рука тянулась автоматически поправить воротник, убрать ресницу со щеки, обнять. И каждый раз внутри поднимался вопрос:имею ли я право?

Я училась быть живой. Не через принуждение, не через «надо любить срочно», а через маленькие шаги. Сказка на ночь. Совместный поход в магазин. Торт на его день рождения с тем самым кремом, который я не люблю, но который обожает он.

Богдан принимал меня тоже не сразу.

В детстве он по-детски хватался за меня, если что-то пугало, но в подростковом возрасте пришло ожидаемое:

— Ты ввообще мне не мать, — бросил он как-то, хлопнув дверью.

Слова сделали физически больно, будто по щеке ударили. Тимур потом долго уговаривал, объяснял, что это возраст, что так будет.

А я сидела на кухне ночью, пила чай и разговаривала сама с собой: «Он прав. Я не мать. Я — взрослая, которая сама сюда пришла. Либо я выдерживаю такие удары, либо нечего было начинать».