Книга Офицер строгого режима, страница 79 – Ольга Тимофеева

— А что сложного? - бросает на меня короткий недогоняющий, как говорит Денис, взгляд.

— Ты серьезно?

Кивает.

— Я не ночую у родителей, зато утром приезжаю с мужчиной. Я могла бы сказать, что ты таксист, но тебя знает Денис.

— Подвез, и что? Мы соседи, - улыбается мне.

— Соседи, которые всю ночь активно “обсуждали коммунальные вопросы”, да? У тебя на лице написано: “У меня только что был секс”.

— Прям написано? - расплывается в улыбке.

— И это не мелким шрифтом, это заголовком в 72-м кегле.

— Зато на работе буду в хорошем настроении. Никто не будет ныть, что я сегодня особенно суров. Все будут благодарить тебя, если так подумать.

— За что благодарить?

Муромов тянется к моей руке, накрывает ладошку и переплетает пальцы.

— Что я хорошо выспался…

Сжимает мои пальцы.

— Нет, вот ты бы что подумал, если бы Люба не ночевала дома, а утром ее привез какой-то парень?

— А я бы не думал. На пятнадцать суток его посадил бы, и он сам бы все рассказал.

— Муромов… методы у тебя, конечно.

— Ну… что имеем, тем и пользуемся.

— Я серьезно, Илья. Я не особо люблю им рассказывать про личную жизнь. А вот теперь вопросы появятся.

— Скажешь маме: “Это Илья. Он у меня ночевал”, - смеется Муромов.

— Может, ещё сразу давление ей измерить?

— А что, все так плохо?

— А папе корвалол, что я приехала с начальником полиции.

— Так это на лбу же не написано.

— Нет, но там Денис будет. Он-то прекрасно знает, кто ты такой. И доложит быстрее, чем я успею сказать “доброе утро”.

— А что, у вас вообще проблемы с законом? Чего они полиции так боятся? Налоги не платили? Или у папы самогонный аппарат в гараже?

— А ты что, моих родителей не проверил?

— Вот не догадался, - прикусывает губу.

— С тобой вообще можно серьезно говорить?

— В отделении. Ты, собственно, была.

— Ну да.

Скажи мне тогда кто-то, что у меня будет ночевать начальник полиции, я бы покрутила у виска.

— Ладно, Вась, твоя мама взрослая женщина.

— А ты не знаешь, как взрослые женщины быстро складывают два и два?

— Ну и отлично. Меньше объяснять.

— Ладно, что мне сказать, чтобы ты успокоилась?

— Высади меня у остановки и уезжай.

— Василис, ты серьезно? Мы что, дети, которые боятся, что родители скажут?

Он и прав. И.… не прав.

Родителям, что нам пятнадцать, что сорок, - все равно.

— Я сам скажу все.

— Что все?

— Я тебя подводил когда-нибудь?

— Нет.

— Тогда все. Я понял, что про нас говорить не надо ничего.

Убирает свою руку с моей. Сжимает руль.

Дальше едем молча.

Поглядываю украдкой. Он же не обиделся?

Или что, хотел сказать, что мы типа встречаемся? Но как минимум сначала надо сказать детям, а не родителям, если что. Я так думаю, он это понимает.

Мы сворачиваем в наш поселок.

— Вон тот дом, с шоколадной крышей и елкой на въезде.

Муромов подъезжает к воротам. Паркуется.

Из калитки с лаем выскакивает Чайка.

— Девочка моя!

Раньше, чем Муромов глушит двигатель, я выхожу, приседаю, подхватываю ее, прижимаю к себе. Она лижет мне подбородок, щеку, пытается залезть на шею и одновременно обвинить меня во всех собачьих страданиях последних суток.

— Ты так скучала? Бросили ребенка.

Чайка скулит мне в ухо и дергает лапами.

— Вась, ты? - зовет со двора папа.

— Да, пап.

— Чайка тебя уже заждалась, каждую машину бежит встречать, - выходит мне навстречу.