Книга Измена: Любовница Носит Моё Лицо, страница 158 – Виктория Северина

Имя Лианы теперь удерживалось в мире гораздо лучше, но прежней уверенности не вернулось. На улице её узнавали не все. Старые знакомые иногда смотрели долго, потом внезапно охали и называли по имени, а иногда вообще проходили мимо, пока кто-нибудь не напоминал. В семейных вещах тоже оставались странности: первый свадебный перстень снова отзывался на её руку, но только слабым теплом, старый ключ от дома на Речной улице узнал её сразу, а фамильная брошь матери дважды потускнела, прежде чем окончательно перестала тянуться к Селесте. Лиана больше не проверяла каждую мелочь. Если вещь вспоминала сегодня — хорошо. Если завтра — подождёт. Гораздо важнее оказалось, что люди могли снова связывать её лицо с именем, хотя само лицо так и не стало прежним.

Шрам возле виска остался. Левую скулу немного отпустило, когда часть внешней связи вернулась, но кожа всё равно была неровной, угол губ сохранял ту едва заметную насмешливость, которой раньше не существовало, а волосы на повреждённом участке росли реже. Голос стал сильнее и чище, чем после склада, но сохранил низкую хрипотцу. Иногда Лиана слышала в себе прежнюю интонацию и вздрагивала, особенно если произносила имя Адриана или смеялась, но чаще голос звучал уже иначе. Она перестала пытаться решить, хуже это или лучше. По утрам расчёсывала волосы перед зеркалом, иногда замечала шрам, иногда нет, и в самые обычные дни могла пройти мимо отражения, вообще не задержав взгляд. Именно это неожиданно оказалось одним из главных признаков того, что она действительно начала жить.

Адриану было труднее. Его память не разделилась на две ровные половины, которые можно было удобно подписать и убрать в разные ящики. Иногда он совершенно ясно помнил настоящую Лиану возле кровати во время болезни, помнил её руки, рукав, запах полыни, раздражённый голос после разбитого окна. Через несколько дней тот же эпизод мог всплыть с лицом Селесты, и тогда мальчик становился молчаливым до самого вечера. Хуже всего были воспоминания, в которых обе женщины существовали одновременно. В одном и том же зимнем утре он мог видеть лянинские руки и селестино молодое лицо, слышать старый голос матери и одновременно точно знать, что этот голос теперь принадлежит другой женщине. Первые недели он пытался исправлять себя, словно память была плохо написанным текстом, и каждый раз приходил к Лиане всё более измученным.

Однажды он появился у неё в Доме Безымянных после занятий и даже не снял плащ. На щеках оставался холодный румянец, волосы намокли от мелкого снега, а в руках он держал старую книгу о путешественнике, ту самую, которую когда-то читал возле дивана, пока мать болела.

— Сегодня опять была она, — сказал Адриан, стоя возле двери. Он не уточнил имя, но Лиана поняла сразу и только отложила бумаги, не предлагая пока садиться. — Я вспомнил тот день с книгой, но лицо было Селесты. И я знал, что это неправильно, а потом подумал, что, может, неправильно уже то, что я всё время пытаюсь выбрать правильную мать.

Лиана посмотрела на сына. За последние месяцы он немного вытянулся, стал ещё больше похож на Кассиана в движениях, но теперь это сходство уже не вызывало прежней боли.

— Ты снова себя ругал? — спросила она и указала на стул. Когда Адриан сел, Лиана подтянула к нему блюдо с орехами, потому что он всегда забывал есть после занятий и потом становился невыносимо раздражительным. — Только не говори, что нет. У тебя то же лицо, что в семь лет, когда ты разбил вазу и пытался три часа признаться.