Книга Контрольный выстрел, страница 87 – Ю Несбе

— Они обычно заранее выкладывают предупреждения. Разве это не крик о помощи?

Витт покачала головой.

— Я знаю, что многие исследователи так утверждают, и согласна, что ими движут ненависть к себе и отчаяние. Но я думаю, они уже отказались от всякой надежды на помощь; это не то, чего они ищут. Насилие — форма самоповреждения, наслаждение от того, что видишь, как страдает и разрушается то, что ты ненавидишь, включая самого себя.

— М-м. — Харри посмотрел в зеркало, на город, опускавшийся всё ниже позади них.

— Разве ты сам иногда этого не чувствуешь? — спросила она и притормозила на красный.

— Ненависть к себе? — Он криво улыбнулся. — Не только иногда.

— Ого. Тебе надо записаться ко мне на сеанс. Но я больше имела в виду наслаждение разрушением. То чувство освобождения, которое оно может дать. Как когда швыряешь тарелки в стену. Особенно чужие тарелки.

— Звучит так, будто ты в этом разбираешься.

Она быстро посмотрела на Харри.

— В швырянии чужих тарелок, — добавил он.

— В каком-то смысле. Докторскую я писала о людях, которые бьют тарелки.

— Да?

— О гистрионном расстройстве личности. HPD. Часто встречается вместе с нарциссизмом. Люди с HPD манипулятивны, ищут внимания и одобрения и легко оказываются в неподходящих отношениях, которые… — Она повернулась к нему и улыбнулась. — …сексуально заряжены.

— Тебя это привлекает?

— Тебя тоже, разве нет?

Улыбка стала шире. Харри не ответил.

— Диссертация по сути была о моей матери. Она была классическим типом HPD. Очень умная и красивая художница, настоящая королева драмы, которая одевалась в цветастые вызывающие балахоны и спала со всеми, кто оказывал ей хоть какое-то сопротивление и связь с кем могла вызвать скандал. Господи, как мой отец, должно быть, страдал, пока длился этот брак. — Она повернулась к нему. — Или как думаешь?

— М-м. Не то чтобы я замечал, когда мы с ним работали.

— Нет, вы с ним, наверное, во многом похожи. Всё держите внутри. Он терпел ради меня и моей младшей сестры, как потом рассказывал.

— Потом?

— Когда мама его встретила, ей казалось захватывающим, что он следователь по убийствам, но по мере того как её круг общения всё больше ограничивался художественной средой, ей стало неловко, что он полицейский. Ей казалось безнадёжно буржуазным не только то, что он полицейский, но и то, что он так и оставался на зарплате рядового сотрудника. Она дорого обходилась, а на своём искусстве зарабатывала немного. Во всяком случае, недостаточно, чтобы оплачивать своё пристрастие к выпивке. Она пропила наш дом. В конце концов отец ушёл — опять же ради меня и сестры. Мы выросли у него. С мамой виделись только изредка, в периоды, когда она более-менее контролировала свою жизнь. Потом она то попадала в психиатрические учреждения, то выходила из них. Думаю, её сломало то, что отец нашёл новую жену. Мама умерла четыре года назад, и знаешь что? Я до сих пор этого не пережила.

— Нет?

— Наверное, звучит безумно, но, когда я росла, я восхищалась ею больше всего на свете. Она ругала меня и сестру за то, что мы ей всё испортили, стояли на пути её художественной карьеры и помешали ей уехать с каким-нибудь фантастически богатым или гениальным мужчиной. Когда она заболела, она использовала нашу жалость как могла. Мы это знали — и всё равно любили её. Папу я тоже любила, но была готова на всё ради нескольких одобрительных слов от мамы. Разве не безумно, как мы устроены?