Книга Контрольный выстрел, страница 109 – Ю Несбе

Харри вышел из машины и открыл Брандту заднюю дверь. Тот выбрался и надел тёмные очки.

— Ещё увидимся, Харри.

Харри не сомневался в этом, глядя, как Брандт идёт к лифту.

Через несколько минут Харри выехал из гаража, прижав телефон к уху. Хильде Витт ответила после третьего гудка.

— Ладно, — сказал он. — Я приду на терапию.

Роберт Брандт сидел неподвижно на жёстком деревянном стуле. Но сердце колотилось так, словно он бежал.

За стенами амбара сгущалась тьма.

В руках он держал четырёхметровый отрезок нейлоновой верёвки, лежавшей на брезенте рядом с рулоном армированного скотча, ножом и жёлтой бензопилой. На конце отрезка была завязана скользящая петля. Или hangman's noose, как точнее называли её там, где он жил в США. Если всё же оставались сомнения, для чего её вскоре используют, достаточно было поднять глаза на железный крюк, вкрученный в одну из потолочных балок.

Романтическое представление отца о крестьянской стране, из которой эмигрировали его прадеды, побудило его приобрести одно из нелепых городских поместий с домом из фальшивых брёвен, крышей, поросшей дёрном, и изгородью из жердей. Первое, что сделал Роберт, унаследовав это убожество, — поставил письменный стол под огромными солёными окороками отца, висевшими там много лет. Ему нравилось писать и творить среди отрубленных частей тела.

Камера на штативе была готова и смотрела на место казни, где он сидел. Свет лампы резал глаза даже сквозь очки. Но свет был красив. Таким он представлял сияние, о котором рассказывают пережившие клиническую смерть.

Смерть. Он думал о ней столько, сколько себя помнил. Боялся её, но испытывал и странную тоску по ней — как другие дети тосковали по волшебным местам из сказок и фильмов.

Для Роберта волшебным местом была смерть, и, если сам он не мог туда отправиться, ему хотелось находиться рядом с теми, кому это предстояло, а ещё лучше — говорить с вернувшимися оттуда.

Марк Твен называл смерть величайшим даром, который может получить человек. Но он сказал это после смерти сестры, страдавшей эпилепсией и шизофренией, а здесь всё было иначе.

Сценарий происходящего был написан, и следовало придерживаться его без отклонений. Роберту достались роли палача и приговорённого.

Скоро он выбьет стул, на котором сейчас сидел, петля затянется на шее и перекроет воздух человеку, вовсе не желавшему умирать. Роберт представлял, как ноги отчаянно колотят пустоту, ища опору, а тело дёргается и ведёт последнюю безнадёжную борьбу. И всё же это будет акт любви. Вынужденной любви, конечно, но без неё не обойтись. Ибо из веры, надежды и любви величайшая — любовь.

Он встал на стул и продел верёвку в крюк на балке. Всё готово. Страх странно смешивался с благоговением и возбуждением. Он читал, что в момент смерти у повешенного иногда возникает эрекция, но о палаче там ничего не говорилось.

Роберт замер и прислушался. Снаружи под ногами скрипел снег.

Трюм Хауген уже задыхался, тяжело переставляя ноги. На склоне к амбару снег лежал так глубоко, что он проваливался до колен. Идти оставалось ещё далеко: поместье было большим. И мрачным, с высокими соснами. Единственный свет в саду лился из узких окошек амбара и был таким ярким, словно внутри находилась съёмочная площадка.

Эта ассоциация породила у Трюма мысль, но та оказалась недостаточно сильной, чтобы остановить его. Через глубокий снег вперёд его гнали не только жадность, но и страсть, которую дневная разрядка не утолила, а, напротив, разбудила после долгой спячки.