Книга Компас и клинок, страница 23 – Рейчел Гринлоу

Вернулись тогда всего трое. Всего трое, и они шептались о призраках. О корабле, которого на самом деле не было, о красных глазах под водой. Гнавшихся за ними. Тогда-то я и узнала, что море иногда бывает кровожадным. И может на нас ополчиться.

Я не могла отдать стихии маму без боя. Вырвавшись из рук отца, я нырнула за ней. Под волнами море было словно бальзам, воды его казались слишком безмятежными. Слишком милосердными для подобного зверства. Я плыла все дальше, прочесывая морское дно. И тут увидела в воде что-то красное. Даже сейчас не уверена, волосы я видела, глаза или кровь. Но точно разглядела алый шлейф, светившийся по краям. И кинулась за ним, крича ее имя.

Минуты сменялись часами, и в итоге я вернулась на берег одна. Отец прижал меня к себе так крепко, что я в тот момент поняла, каково это – любить кого-то удушающе сильно.

Тот день сломил отца, и я не нашла другого способа его исцелить, кроме как пообещать всегда быть рядом. Затоптать тлеющие в груди угольки, разгоравшиеся ярким пламенем всякий раз, когда я заплывала в кромешно-черные морские глубины. Я изо всех сил старалась отпустить желание уплыть отсюда и навсегда остаться жить среди воды. Старалась, в отличие от нее, не разбить ему сердце. Как-то отец рассказал, что запах снега до сих преследует его во сне.

Но я ему ни разу не рассказывала о своем секрете. Что мои сны наполнены запахом океана.

НАУТРО СОЛНЦЕ ЕЩЕ ПРОДИРАЕТСЯ СКВОЗЬ ОБЛАКА, а мы уже стекаемся на собрание. Из рук в руки переходит печатный лист со смазанными по краям чернилами – столько нетерпеливых пальцев хотят его взять почитать. Узнать, взаправду ли это. Одинокая слеза скатывается по левой щеке старухи Джони, но, глянув на меня, она ее тут же смахивает. Да и остальные тоже смотрят, поглядывают то и дело украдкой. Как будто проверяют, тут ли я еще, жива – не жива. Не свихнулась ли под весом какой-то бумажки.

— Девять дней, – окликает меня знахарка, выходя из толпы.

Она сплевывает на пол, и это так на нее непохоже, такие вспышки гнева, что я вдруг прихожу в себя.

Все это время я бездумно стояла, как будто плыла по течению. Не в силах осознать происходящего. Но теперь протягиваю руку за листовкой. Чтобы осмыслить написанное, чтобы чернила протекли по жилам до самого сердца. Может, я хоть тогда проникнусь гневом знахарки. Хоть что-нибудь почувствую.

— Мы не можем их бросить! – выкрикивает Кай, и по толпе проносится одобрительный гул. – Если мы оставим их в этой тюрьме дожидаться суда, их даже никто не накормит. Их заморят голодом.

— Но залог… Вы только посмотрите, сколько с нас просят.

— …западня, только и всего.

— Наказать хотят нас в назидание другим. Мерзавцы…

— Хватит, – выпаливаю я, только выходит громче, чем я думала. – Хватит уже! Прекратите.

Я встаю, сжимая в руке листовку, и окидываю взглядом ряды глаз, ввалившихся от недосыпа, до краев наполненных ужасом. Я сглатываю; интересно, в моих глазах отражается то же самое?

— Даже если продадим все блестки, весь улов, этого все равно не хватит, чтобы заплатить залог за обоих и вызволить их на свободу. А дозорные только того и ждут. Ловят нас на живца. Поджидают, чтобы мы на это купились.

В доме для собраний повисает давящая тишина. Никто меня не перебивает, даже отцовские товарищи у дальней стены. В комнате, где столько людей, разных мнений и зычных голосов, это пугает больше всего – что ни у кого и слова в ответ не находится. Как будто все наши надежды заранее рухнули.