Книга ( Бес ) Предел, страница 14 – Наталья Юнина

— А зачем вы сняли кофту? — настороженно спрашивает Олеся, берясь за салфетку и перекись.

— Чтобы тебя смутить. Смутил?

— Нет. Если бы штаны стянули вместе с трусами, то да. Но дальше смущенным были бы вы, потому что я бы вам точно чикнула ваше хозяйство. Кстати, у меня нормальные ноздри, и я не страшная, многие говорят, что я красивая… даже сейчас.

— Наверное, они под феназепамом. Ты издеваешься что ли?! — неосознанно дергаю рукой, когда Олеся заливает мою руку перекисью.

— Нет, любую ранку обрабатывают именно так. А у вас их тут четыре, значит больше надо. Потерпите, вы мужик, в конце концов, или кто?

— Понятно, песочница все же в силе.

— Не понимаю о чем вы.

— И не надо.

Замолкаю, не желая продолжать дурацкий разговор, знал бы, что девчонка окажется говорливой-не позвал бы. Говорить надо в меру, а лучше и вовсе тогда, когда я захочу услышать что-то в ответ. Может до Олеси дошло, что я хочу помолчать, а может дело в другом. Она так увлеченно и усердно обрабатывает мне плечо, что, кажется, сейчас высунет язык. И все же высунула, когда начала забинтовывать мне руку.

— Оставь, мне не нужен бинт.

— Нужен, чтобы ранка не соприкасалась с грязной одеждой, завтра снимите. А сегодня пусть останется.

Спорить с ней не хотелось, от того я и стерпел ее манипуляцию, и как только Олеся закончила, натянул на себя джемпер.

— А теперь мой руки и ешь. Давай, давай, не стесняйся. Еда не отравленная, могу все попробовать.

— Не надо, я вам верю.

Теперь мы меняемся местами, Олеся садится напротив меня, а я встаю из-за стола. От чего-то мне не хочется ее стеснять, но и уходить тоже. Вот и стою полубоком, делая вид, что копошусь в ящике, а сам невольно всматриваюсь в ее худое тело. Никогда не понимал, как люди доводят себя осознанно до такой худобы. Ну купи ты картошку, да поджарь ее, всяко жира прибавит, дешево и сердито. Не конфету же покупать на имеющиеся копейки. Хотя, о чем я, в детстве мне тоже хотелось конфет. Но передо мной не ребенок, черт возьми.

— Вы думаете о чем-то плохом?

— С чего ты взяла?

— Лоб хмурите, — выдает Олеся, закидывая кусок запеченной свинины в рот и толком ее не прожевав, продолжает набивать едой рот.

— Я думаю о тебе.

— Значит о плохом, — констатирует она и тянет руку к тарелке с мясной нарезкой.

— Глупости не говори, — отодвигаю стул и вновь сажусь напротив нее.

— Никогда не ела такого вкусного мяса. Да и не только его, — восторженно произносит она. — Вы готовили все это сами?

— Нет. Я заказываю еду на дом. Будь добра, прекрати говорить с набитым ртом. Просто ешь. И не спеши, а то еще подавишься.

Олеся кивает и, совершенно не смотря в мою сторону, продолжает набрасываться на еду. Жалость-это разрушающее чувство, нужно его срочно искоренять. Как только я об этом подумал, в глаза бросились Олесины руки, а точнее пальцы. То, что у нее худые ладони, это я понял давно, но почему-то только сейчас я обратил внимание на ее ногти. Плевать, что они пострижены под корень и не отдают чистотой, а вот то, что почти каждый палец представляет из себя воспаленное и наверняка, в будущем кроваво-гнойное месево, вызывает во мне самую что ни на есть тошноту. Перед глазами невольно воспроизводятся картинки того, как Марина сходила на маникюр, и чтобы сэкономить деньги пошла к начинашке, которая сделал ей все за полцены. Как же она тогда мучилась от того, что безмозговый недомастер покрамсал ей ноготь на безымянном пальце. Долбанный заусенец закончился обращением в гнойное отделение самой паршивой на свете больницы. Всего один палец вызывал у нее мучительную боль, а здесь каждый второй выглядит так, как будто сейчас лопнет, стоит только нажать. Тогда что чувствует она?! Черт, Бессонов, ну не твое это дело! Миллионы людей в данную минуту умирают от голода и боли. Всем не поможешь! Накорми и отпусти с Богом.