Книга (не) Моя доярушка, страница 61 – Анастасия Боровик

В тот день я собиралась побежать за Марко. Но дед не дал — боялся, что он в ярости может что-то сделать мне. Сказал мне подождать, пока парень остынет. А потом нам пришлось приводить Игоря в чувство.

Бабушка Катя была в шоке, когда мы привели его к ней. Я всё настаивала на больнице, но всё-таки решили, что нужно просто отлежаться.

И уже поздно вечером я отправилась к дому Марко, но ворота были закрыты. И я поняла, что он уехал.

Я злилась. На него — за то, что поверил Игорю. На себя — за глупость. Я ведь знала, что Марко его ненавидит, но всё равно впустила, чтобы дать ему эти дурацкие банки. Сама побежала переодеть кофту — мокрую после работы. Кто же знал, что Игорь попрётся в мою комнату. Специально, наверно, так поступил, чтобы подставить меня, или хотел вернуть. Не знаю, потому что после того дня я его так и не видела, и не хочу.

Ну и я смирилась, решила, что раз мы разошлись с Марко, значит, так будет лучше. Нам не по пути. Но на душе было так плохо... Глупое сердце не принимало, что всё может закончиться. В голове стучали его слова: «Никогда не подходи ко мне».

Но я всё равно любила. Хотела написать ему, всё объяснить... Но боялась. Не ожидала от милого, солнечного Марко такой злобы. Он действительно чуть не убил Игоря. Поэтому сначала решила позвонить Белле — узнать, как у него дела. Может, он уже остыл? Может, после поездки на море я смогу с ним встретиться и поговорить?

Вот только...

Она тогда сказала: «Он как бешеный. Все разговоры о тебе вызывают у него агрессию. Маша, я хочу верить тебе, но не знаю, чем помочь. Толик сказал, что видел, как ты целуешься с Игорьком».

Вот и всё. Мои слова против «друга» — ничего не стоят.

Нужны доказательства, а у меня их нет. И я снова отпустила. Только последний месяц лета прожила как тень. Как-то баба Катя зашла к нам и, увидев меня, сказала: «Собирайся, пойдём в храм».

Дед только фыркнул — он с ней особо не разговаривал, всё ещё злился на «Игорька дурака», который дважды мне жизнь испортил. Я рассказала деду, как всё было на самом деле, и он меня понял.

Мне не хотелось, чтобы дедушка с бабушкой ругались, поэтому быстро собралась и вышла.

Пока шли с бабой Катей, она внимательно посмотрела на меня и покачала головой: «Плохо ты выглядишь, девка. Надо душу очистить, успокоиться».

Я горько рассмеялась: «И что мне для этого сделать?»

— Подойдёшь в храме к отцу Алексею, поговоришь. Может, легче станет.

И я почему-то согласилась. В церкви бывала редко, только по праздникам — меня никто особо не приучал к вере.

Зашла, взяла свечи, подошла к иконе и долго вглядывалась в лик, пока солёные слёзы не потекли по щекам. Стояла и шептала всё, что накопилось внутри: о боли, одиночестве, о том, как мне не хватало семьи. Отец бросил, мать выбрала бутылку, бабушка ушла слишком рано — только дед держался из последних сил.

Странно: пришла из-за Марко, а плакала о тех, кому была не нужна.

Вдруг стало легче, будто кто-то незримый обнял. Я смотрела на светлый образ и понимала: жизнь не заканчивается. Поставила свечи, вытерла слёзы — и тут навстречу вышел отец Алексей.

— Здравствуй, Машенька, — мягко сказал он. — Как дела? Рад, что пришла. С Николаем Степановичем всё в порядке?

Видимо, из-за моих заплаканных глаз он решил, что я пришла молиться за здоровье деда. Или, что хуже, хоронить его.